Как-то я ходила с мамой в обувную мастерскую — отдать в починку наши туфли. Ох, как же вкусно там пахло кожей! А на витринке в мастерской стояли очень красивые светлые, модные туфли: розовые, бежевые и цвета чая, все в переплетенных ремешках и на каблучках! Это была модельная мастерская. Мама там купила себе туфли — цветом как весенняя трава. Ах, какие же это были красивые туфли, а мама нарядная!
Мама уже работала, и у меня тоже уже были красивые белые туфельки. Но кожаные подошвы быстро стирались на асфальтовых тротуарах, и мы снова шли в мастерскую. Там почти всегда нас встречал очень приветливый мастер, которого мама звала Вартаном Мосеичем. Встречал он нас всегда улыбкой: «Ах, какие гости у нас! Лидочка с Викушей! Ай-яй-яй, радость какая!» Его товарищи по работе молча улыбались. Кто строчил заготовку туфли на машине, а кто стучал молоточком по подошве туфли, загоняя очередной маленький — металлический или деревянный — гвоздик в подошву или каблук. Держали они эти гвоздики в крепко сжатых губах. А Вартан Мосеич улыбался и каждый раз — в пятый, десятый? — начинал говорить: «Лидочка, я каждый раз восхищаюсь, вспоминая ваши “модельные туфельки” — плетеные из веревочек, на деревяшечках. Какие же они были изящные! И они были сделаны вашими, Лидочка, красивыми ручками. И не смущайтесь, не смущайтесь, они у вас — ручки — очень красивые». Мама смущалась, но улыбалась.
Однажды мы с мамой опять пришли в мастерскую. Вартан Мосеич очень скоро починил каблучки на маминых туфлях и вдруг достает из тумбочки черные лакированные туфельки, подает маме и говорит: «Лидочка, это мой подарок Витоше». Какие же они были красивые, эти туфельки, да еще с белыми точечками по всему лаку!
Мама засмущалась и не хотела брать туфельки, но Вартан Мосеич подал тогда пару мне в руки и сказал маме: «Лидочка, это подарок Витоше, и вы не смейте их у нее отбирать». Мама засмеялась и сказала, что отбирать их не будет.
Папы уже год как не было. Мне никто не делал красивых подарков. Мама хотела заплатить за туфельки, но Вартан Мосеич денег за туфли не взял, и даже на маму за это рассердился.
…Наступила зима 1931–1932 годов. Бывало, когда я одна сидела дома, с улицы в окно, где была форточка, стучал Вартан Мосеич и просил меня ее открыть. Он был небольшого роста и не очень молодой. Лицо смуглое, как будто он все время загорал. Глаза всегда блестели — как будто их покрасили коричневым лаком. Вартан Мосеич стучал в окно обычно ближе к вечеру, когда на улице было уже темно. Я открывала форточку, и он каждый раз подавал мне красивую коробку конфет. Коробка была всегда большая, тяжелая, красная, яркая. На коробке была нарисована улыбающаяся женщина в цветастом платке. На всю крышку раскинулся платок в ярких красных цветах. И губы, и щеки у женщины тоже были ярко-красные. Она улыбалась. Я не помню, ела ли я эти конфеты, ела ли их мама, но мне она, пожалуй, их не давала. Но как-то раз Вартан Мосеич, постучав в форточку и передав мне опять такую же коробку, сказал: «Витошка, это тебе конфеты, и ты ешь, ешь», — и ушел.
Моя глупая голова подчинилась. Мне уже ведь было четыре года. Как я ее умудрилась открыть, я не знаю, но помню: попало мне от мамы немало, потому что конфет я съела много, и живот разболелся основательно. И мне было приказано: форточку не открывать и конфет не брать. И сколько потом Вартан Мосеич ни просил открыть форточку и взять коробку, я молчала.
Вскоре он перестал подходить к окну. Иногда он встречался нам недалеко от нашего дома. Я видела, что мама, разговаривая с ним, стеснялась, терялась, хотя и улыбалась. Она каждый раз говорила: «Вартан Мосеич, я не хочу идти замуж, ну не хочу!» А он ей опять: «Лидочка, золотко, солнышко мое, ну не могу я без вас, родня сердится, что жену в дом до сих пор не привел. Ай-яй-яй, говорят». Но мама ему отвечала все одно и то же.
Через много лет, уже летом 1939 года, в выходной день мы с мамой возвращались из поездки на детсадовскую дачу, где отдыхали наши малыши — Илунька и Алик. На Кузнечной улице вдруг нам повстречался Вартан Мосеич. Мама от неожиданности растерялась, а он очень обрадовался, заулыбался и говорит: «Вот, Лидочка, приехал в Харьков. Решил навестить знакомые места. Ателье по пошиву модельной обуви все там же — в Подольском переулке, и вас вдруг встретил — какая удача! Я вас никогда не забываю. Я женился, — и, улыбаясь с лукавинкой в глазах, он сказал: — У меня две дочери, и зовут их: одну — Лидия, а вторую — Виктория. Вот так, Лидочка». И вдруг его глаза погрустнели: «Я заходил во двор, узнал, что вы вышли замуж и у вас еще двое — девочка и мальчик». — «Да», — только и ответила мама. Она стала прощаться, пожелала Вартану Мосеичу здоровья, счастья и заторопилась. Я поняла маму — ей совсем не хотелось рассказывать о трудной теперешней жизни, о разводе с отцом малышей.
Вартан Мосеич крепко сжал маме руку и поцеловал долгим поцелуем.
