Брякнули, срываясь, шпингалеты на окне, и рамы растворились, впуская в комнату ночной холодный ветер.
Не на шутку перепуганный, Шарапкин сел в постели. Он хотел позвать на помощь — и не смог.
От окна прямо к нему, разматываясь, будто тугой рулон бумаги, катилась полоса ярко — оранжевого света.
Рядом мирно спала жена, за тонкою стеною, в детской, тихо посапывали двое сыновей…
Никто ничего не видел.
Видел только он — Шарапкин, но его, на горе, словно паралич разбил…
Говорят, впрочем, в эту ночь кругом творились чудеса: у всех картежников горели карты прямо на руках, у тех же, кто поганое замыслил, единовременно случилось лютое брожение в желудках, а все выпивохи, к тому часу захмелевшие, вмиг протрезвели, но — пойди теперь проверь!.. Это все свидетельства, так сказать, косвенного ряда, а прямых-то указаний нет, не слышно, чтобы кто-то самолично видел…
Между тем дорожка света подобралась совсем близко, нащупала край одеяла и вдруг, точно корова языком, слизнула бедною Шарапкина с постели.
И понесла — через всю комнату, к окну…
А затем уж началось и вовсе необыкновенное.
Шарапкин вылетел в окно с седьмого этажа и взмыл над городскими улицами, уносясь все выше, и огоньки внизу неотвратимо удалялись и тускнели, покуда не исчезли совершенно, и тогда Шарапкин обнаружил, что окружен со всех сторон кромешной темнотой, в которой, издали светя, но ничего не освещая, ровно горели миллионы неподвижных звезд.
Их было так много, что у Шарапкина с непривычки закружилась голова.
Он зажмурился и зябко съежился в своей пижаме, как заклятие твердя себе, что это только сон, дурной и, как всегда, нелепый, что сейчас наступит пробуждение и все само собой в момент пройдет…
Сколько это продолжалось, он не представлял. Но когда он, наконец, отважился раскрыть глаза, то обнаружил, что никакой звездной бездны нет и в помине.
Теперь он находился в непонятном помещении, заполненном диковинными аппаратами, лежал на чем-то вроде низенькой кушетки, а прямо перед ним стояли пять субъектов до того пугающего вида, что Шарапкин, не стесняясь, заорал, как будто бы в здоровый зуб ему воткнули бормашину, и инстинктивно попытался сесть, однако, чуть — чуть приподнявшись, тотчас же с размаху ткнулся лбом в какую-то незримую преграду.
Похоже, кушетку накрыли прозрачным колпаком, и, как ни дергался Шарапкин, как ни брыкался, результат оставался прежним — он на что-то постоянно натыкался.
Тогда Шарапкин прекратил борьбу и, мокрый от страха, приготовился к ужасной смерти, подумав про себя: «Пытайте, гады, в убеждениях я — свят, секретов никаких не видам!..»
Впрочем, единственным большим секретом в его жизни была Дуська из их столовой — он за ней слегка приударял без ведома жены, — да только Дуська сейчас как-то отошла на задний план.
Десятым чувством он внезапно уловил: она тут вовсе ни при чем.
Потом и страх прошел — скачком: был и не стало… А ему на смену приплыло спокойствие, вернув способность трезво рассуждать.
Так где же он? И что с ним происходит?
— Человек Земли, — внезапно произнес один из пятерых, — вы кто?
— А вы? — машинально — дерзко ответил Шарапкин, как, бывало, на работе, когда слышал в телефонной трубке вслед за тягостным молчаньем чей-то обалделый голос: «Эт-хто?..»
Но непривычное и странное по сути «человек Земли» его насторожило.
Правда, кто они?
К тому же изъяснялись незнакомцы хоть и на понятном русском языке, да только с раздражающим акцентом. И припомнить, где он слышал эдакий акцент, Шарапкину никак не удавалось. Может, и нигде…
— Спокойно! Отвечайте быстро, без утайки! — приказали незнакомцы.
— Автобиографию? — с готовностью спросил Шарапкин. Это уже было по-людски. Тут он собаку съел. — Написать вам или… как? Только вот, простите, крышечка…
— Лежать! — прикрикнули хозяева. — Ни — ни!.. И говорите ясно, без запинок.
«Может, для какой работы проверяют? — с вялой надеждой подумал Шарапкин. — Большой секретности работа или… чтобы там, за рубежом?..»
И тогда, как на духу, он выложил им все, что помнил о себе.
Цены не набивал, но и хорошее не упустил. Короче, сведения дал — как раз.
— Все верно, — подтвердил один из пятерых. — Не договаривает, но не лжет.
— Н-да? — недоверчиво сказал Шарапкин.
— Поначалу вы вели себя, как надо. Испугались, закричали… Так быть и должно. Пункт девятисотый в тестовой таблице. Но мы это состояние в вас подавили, чтобы не мешало. Вы теперь — покладистый, уравновешенный.
— Сволочи, — на всякий случай тихо, но без злобы произнес Шарапкин.
— Нет. Нам нужен деловой контакт. Сейчас. И после, когда вас доставят на нашу планету…
То, что вдруг случился наяву Контакт, о котором так мечтало человечество, по правде говоря, Шарапкина немного удивило — но и только.
Видит Бог, нисколько не ошеломило, не заставило петь радостные песни…
Мысль об очагах разума, разбросанных в безбрежности Вселенной, его, по существу, никогда особенно не занимала. Случались в жизни вещи поважней…
Величие момента он прошляпил. Может быть, и к счастью для себя…
Вот только эта перспектива — полететь куда-то там, да еще втайне от других…
