— Зачем пришел, опять по поручению папочки или по своей инициативе, — он нащупал в кармане вырывавшегося Джуниора хлопушки и отобрал их, — я же тебе обещал, поймаю еще раз — отделаю, мало не покажется! — Джеймс начал входить в азарт.
Неожиданно Люк вырвался, схватил длинную металлическую линейку, валявшуюся с незапамятных времен под столом, и приготовился обороняться. Он не успел угрожающе выкрикнуть: «Только подойди!» как запланировал, Джеймс повалил его на пол. Мир закрутился быстрее.
Звон бьющейся посуды и ломающейся мебели встревожил куриц по соседству и разбудил собаку.
Если бы в дверном проеме не появился Билл Кэрриган, Джуниору пришлось бы худо. Билл приоткрыл рот, не издав ни звука, как драка прекратилась. В неловком молчании напряжение росло с каждой секундой. Какая-то стекляшка упала и разбилась — никто не заметил, что это было. Фактически, от мастерской остались в сохранности одни стены и зонтик в углу.
У Билла запотели очки.
— Что, — Билл набрал воздуха, — Что происходит? — Джеймс вздрогнул, его отец никогда раньше не кричал, он всегда был за цивилизованный подход. Джеймс почувствовал, как велико желание отца его ударить, второго участника переполоха он по неясным причинам игнорировал.
Джуниор, потирая опухший глаз, поспешил удалиться. Чтоб избежать вопросов от дотошных соседей, он с трудом перелез через забор, где его давно поджидала собака. Перебранка во дворе курятника мистера Хэфмайера продолжалась еще долго.
Джеймс должен был что-то сказать, Билл стоял в ожидании оправданий, извинений, он пока не осознал всех масштабов разрушения и не сводил глаз с сына. Мистер Кэрриган так много общался с дочерью, что часто забывал о существенной разнице характеров Джейн и Джеймса.
Джеймс превратился в камень, что-то бродило в голове, похожее на мысли, но он не мог пошевелиться. Было противно и тошно. На лице Джеймса не было ни тени сожаления, настоящие чувства он, как и отец, глубоко прятал, чтоб самому не найти случаем.
Он приготовился слушать отповедь, нравоучения: «Хорошие молодые люди так не делают». К этому моменту Билл понял, что его сокровенное убежище разрушено, и растерянно улыбнулся. Ничто не бывает больней иногда, чем если обнаружат твое самое потаенное и сломают, и даже оставят это без объяснений.
Билл снял очки, чтоб стереть ладонью выступившие слезы, положил их на уцелевшую полочку на стене, забыв, когда шатающимся шагом побрел по Дубовой улице.
Джеймс не смотрел на отца, не знал, что надо сделать и не думал об этом. В приступе бессильной ярости он побежал в начинающийся за мастерской Сонный лес.
***
Как часто рядом с нами проходят призраки. Те, кто хотел бы вернуться и те, кто уже не сможет. Они отделены от нас пространством и временем, но мысль их, дух, быть может, в эту минуту бродят рядом, едва касаясь наших рук, а мы в стотысячный раз в свою очередь так же идем куда-то и не умеем, наконец, дойти. Вся печаль мира отзывается в шагах призрака, которые никому не дано услышать.
Джеймс, меряя ногами лес, не замечал ничего вокруг. Ему казалось, что он уходит в чащу глубже и глубже, в действительности нарезая круги около нескольких весьма утомленных его мельканием деревьев. Джеймс был полон негодования и обиды, все его предложения во внутреннем диалоге с собой начинались с сочетания: «Я не…» Конечно, он не чувствовал присутствия еще кого-то в лесу, тем более, если этот кто-то был в измерении воспоминаний и мечты.
Габриэль наслаждался тишиной Сонного леса. В то время все было гигантским и таинственным. Таково свойство детства.
До роковой случайности, что так изменила его судьбу. Отобрала все, раньше щедро обещанное. Решающие события, действительно решающие, не такие, к которым упорно готовишься и проходишь сквозь, не ощутив ничего; а которые в одночасье определяют путь, безжалостно обнажая наготу застигнутого врасплох человека. Их нельзя предсказать. Не верьте, если пообещают обратное.
Он всегда возвращался к времени «до», как единственному лекарству.
Сочная зеленая трава до пояса, деревья не обхватить даже вдвоем. Не смотря на трескотню насекомых и воркованье птиц, шелест мятой травы под лапами крадущейся лисицы и захлебывающийся стук сердца зайца, учуявшего беду, необыкновенно тихо бывает в Сонном лесу.
Габриэль сел под раскидистое дерево и загляделся на головокружительную высоту выглядывавшего из листвы неба.
Светящееся солнечными лучами далекое небо.
Молнией пронеслось в его голове воспоминанье, как он, не удержавшись в седле, упал и сильно ударился о камни. Ему было лет восемь. Много уже для охотника, чтоб научиться уверенно ездить верхом. На левой щеке остался длинный белый шрам. Долго он не мог привыкнуть к положению обыкновенного мальчика, хоть и королевской крови, осознать, что корона Линдисфарна не перейдет от отца к нему, как часто повторяли до этого события. Тогда это была просто очень красивая корона, которую хотелось померить ребенку, ничего больше.
