Я сразу же приступил к подробному разбору ошибок, допущенных командирами при переходе. Выяснилось, что Анисименко удалось остановить людей только в двух-трех километрах от места, где отряд поддался на провокацию. Были высланы поисковые группы за мной и Инчиным, но все они вернулись ни с чем: не имея компасов, они не смогли правильно ориентироваться на незнакомой местности. Выяснилось и другое, как уверял Плехотин: группа Фисюна, отступая, выполняла якобы мое распоряжение, переданное Тхориковым…
Усталые и голодные, возвратились мы в Герасимовку. Я постарался сделать так, чтобы отряд вошел в село поздно вечером: было стыдно показаться на глаза людям…
Утром провели открытое партийное собрание, в котором принял участие Фомич. Коммунисты и комсомольцы резко осудили тех, кто проявил трусость и сорвал наш третий Хинельский поход.
Собрание прошло бурно. Все выступавшие клялись, что не допустят больше нарушения партизанской дисциплины и своего партизанского долга.
Фомич подтвердил, что решение райкома о втором Хинельском походе должно быть выполнено безоговорочно и что первой группе предстоит сегодня же выступить в Хинель.
Резолюция, принятая собранием, клеймила позором паникеров и дезорганизаторов, призывала коммунистов и комсомольцев быть примером мужества, воинской дисциплины, стойкости в преодолении трудностей боевой жизни.
Во второй половине дня группа двинулась в опасный путь. На этот раз выступили без долгих сборов. Скромно, без проводов и «заклинаний», без заранее разведанных маршрутов, по пути, известному только мне да Анисименко — и то лишь по топографической карте. Нам предстояло пройти километров сорок лесом на запад, затем, разузнав обстановку у партизан — ковпаковцев или ворошиловцев в районе Старой Гуты, — повернуть на юг, к Неплюевским лесным дачам у Михайловского Хутора. Жизнь учила, что марши, совершаемые в тылу врага, должны проходить без длительной подготовки, быстро; партизаны должны беззаветно верить своему командиру, строго хранить тайну марша и оперативные задания.
Через сутки наша первая группа без людей Фисюна и Тхорикова вышла из Брянского леса. Руководясь исключительно указаниями магнитной стрелки, мы в течение короткой летней ночи прошли без дорог и без передышки сорок километров.
На рассвете в поселке Александровском, в трех километрах от Неплюевского леса, мы напали на отряд мадьяр, который застали спящим, и обратили его в бегство. Нам достался табун их лошадей, стреноженных на лугу.
День провели в глухой балке, не подавая признаков жизни. Затем снова пробирались по лесным тропам и к утру оказались на разъезде Неплюево. Дальше наш путь преграждало растянувшееся на пять километров болото, обходы которого стерегли еще со вчерашнего утра немцы: их гарнизоны стояли в Родионовке и Чуйкове, ожидая нашего появления.
Оставаться вблизи железной дороги было рискованно, и отряд пошел по болотистому берегу Ивотки.
Противник заметил наш маневр и открыл дальний пулеметный и минометный огонь из Чуйковки. Мины шлепались в разопревшее болото и разрывались в торфяном грунте, пули щелкали где-то вверху.
Мы ответили Чуйковке пулеметным огнем, и долина Ивотки наполнилась грохотом боя.
Палило солнце, дымилось рыжим паром болото. Партизаны, пробираясь по зыбким трясинам, вязли, проваливались в дренажных канавах, затянутых сверху нежно-зеленой порослью.
Из трех канав меня вытащили товарищи за руки. Зловонная грязь набилась за борта плаща, в карманы, заполнила рукава, полевую сумку, кобуру пистолета, тянула в бездонную жадно чавкающую топь. Не будь протянутых рук боевых друзей, гибель в таком месте — бесславный удел любого!
Захваченные у мадьяр лошади одна за другой утопали в болоте, другие падали от пуль. Я всегда остро переживал разлуку с конем — умным, безропотным другом человека. Своего рыжего венгерца я тащил через болото за повод, за гриву, всеми силами помогая ему выбираться из канав, едва только сам нащупывал более или менее устойчивую поверхность.
Чуя смертельную опасность, конь рвался из последних сил, то вытягиваясь свечой в канаве, то скользя по болоту на боку от одной до другой кочки. Наши пулеметы гремели над знойным болотом, как бы поощряя отчаянное рвенье, с каким партизаны и животные пробивались к хинельским лесным массивам.
В этом месте мы потеряли партизана Исаака Синдера. Он не решился перейти Чуйковское болото. Убоявшись густого ружейного и пулеметного огня, он вдруг повернул со своим конем назад и скрылся в лесу, и там, под Чуйковкой, стал легкой добычей полицейских. Славный, веселый парень, Исаак заполнял досуг партизан прибаутками, рождавшимися под аккомпанемент гитары.
С грустью вспоминали партизаны этого красивого парня, его веселые частушки, его наивность. Когда он поступал в отряд, я предупредил его.
— Слушай, Исаак, у нас бывают бои, трудные походы, каждый партизан обязан выполнять боевые задания… Война — страшное дело…
— Товарищ командир, — невозмутимо заверил тогда Исаак, — какой бой не бой, хоть в двенадцать часов ночи, а я буду брить… Абы ваша борода!..
