Головное охранение Инчина наткнулось на противника. С трех сторон понеслись скрещивающиеся между собой огненные брызги; пулеметы вели огонь по заранее пристрелянным рубежам.
Я подаю вторую команду:
— Лежать! Не обнаруживать отряда!
Считаю огневые точки по вспышкам: три, пять, десять, двенадцать пулеметов стреляют длинными очередями.
Трассы пуль скрещиваются над полем, образуя причудливую сетку. Пули скачут по ржаным колосьям, скользя, как по воде, уносятся гудящими и сверкающими шмелями в пустоту ночи.
— Спокойно, хлопцы, спокойно! Огонь слепой, пули вверху щелкают, — слышу голос политрука Лесненко.
— Голову прижимай, не поднимайся, — твердит кому-то Петро, и я уверен, что на этот раз коммунисты и комсомольцы, наученные опытом внезапного обстрела, не дадут кому-либо из партизан обнаружиться и тем вызвать панику, как это случилось месяц тому назад под Воскресеновкой.
Но вот прозвучала команда: — Отходить!
— Отходить назад! — громко повторил кто-то в рядах моей группы, — Приказ капитана, отходить!
Мелькают тени — две, три… десять, еще десять… Побежали все, в том числе и мои…
— Стой! Стой! — Но топот сотен ног уже заглушает мой голос, и лишь конь, стоящий возле, ограждает меня от каблуков убегающих.
— Паршивая овца все стадо портит! — вырвалось у меня.
Еще минута, и я остался один. Продолжаю лежать, не желал быть убитым шальной пулей.
Кладу рядом с собой коня. Усталый, он храпит, пришлепывая губами.
Проходит полчаса. Пулеметы умолкли. Снова тишина. Появляется силуэт. Он блуждает по темному полю, чего-то ища. Заметив голову коня, идет к нам. Я навожу на него автомат.
— Хинель! — тихо говорит силуэт, остановившись.
— Херсон! — отвечаю я. — Кто ты?
— Лейтенант Инчин! — Он бросается ко мне.
— Инчин! Кто с тобой еще?
— Один, — говорит он и садится рядом. — Вы тоже — один?
— С тобой и с конем — трое.
— Глупо бежать под обстрелом десятка пулеметов, — оценивая положение, говорит Инчин. — И вот нате! Превратились в стадо овец… Просто срам…
— Нет, лейтенант, это не паника, а похуже.
Раскурив в кулаке по самокрутке, мы уходим, уходим назад, без компаса, который Инчин разбил при схватке у окопа.
Вскоре натыкаемся на брошенный ручной пулемет, потом на труп. Повернув лицом кверху, узнаем Ральникова.
— Ральников!
— Убит наповал… ножом в спину, — говорит Инчин. — Видите? — В голосе Инчина изумление. — Ножом? Кто бы это мог? В спину?
«Рука той», — мелькает у меня мысль.
— Пулемет возьми, а Ральникова положим в борозду, землей прикроем, чтоб не торжествовали гитлеровцы…
Блуждаем долго по незнакомым, болотистым полям, пытаясь отыскать следы колонны.
В полдень натыкаемся на дзот с пулеметом «максимом».
— Кто вы?
Секунда — и нас скосит пулеметная очередь.
— Застава отряда «За власть Советов!» — отвечают из дзота.
— А вы?
Нашему счастью нет границ. Попали к своим. В пути мы уклонились слишком вправо, к селу Негино.
Кое-как подкрепившись печеной картошкой, пошли на Суземку шляхом. К полудню натолкнулись на своих беглецов. Они лежали на опушке. Многие еще спали, хотя солнце стояло высоко, остальные — спорили.
Подкравшись с тыла, слушаем, о чем речь.
— Капитан убит и упал с лошади.
— А я говорю — нет.
— А отходить кто скомандовал?
— Я от Плехотина эту команду принял…
— Слышишь, лейтенант, — подталкиваю я локтем Инчина.
— Понял, товарищ капитан, спровоцировали, — шепчет он.
Лесненко — я узнаю его по голосу — пытается найти причину бегства отряда. Он кого-то допрашивает:
— Ты первый принял команду капитана?
— Я от Плехотина принимал.
— И совсем не от меня. Я в замыкающем отделении был, а капитан впереди, — отзывается Плехотин.
— Кто еще видел, как капитана убило? — снова спрашивает Лесненко. — Кто возле него был в то время?
— Пустое! — услышал я голос Тхорикова. — Он к гитлеровцам переметнулся!
— Ну, ты эти балачки брось, Тхориков! — возмущенно произнес Лесненко, — Брось и уйди отсюда! Не мути людей и паники не делай… Хватит… В который раз портишь дело, а сам — в кусты!
— И проваливай сейчас же! Собирай свою группу, а не то… — добавил кто-то, по голосу похожий на Сачко: он сегодня шел в хвосте колонны и тоже не знал, что сталось со мною.
Мы вышли из укрытия в тот момент, когда вся группа, возмущенная провокацией Тхорикова, гудела, как потревоженный улей.
— Как мог ты сказать такую подлость? Как у тебя язык повернулся? — стараясь быть спокойным, строго спросил я у Тхорикова. Он растерянно пролепетал:
— Мне так сказали… Не обижайтесь… капитан…
— Кто вам сказал эту подлость? — наседаю я на него. — Кто?
Тхориков жмется, не говорит.
— Говорите, кто?
— Не с вашей группы. Он с моей… Я разберусь, — потрясенный, весь багровый проговорил Фисюн.
— Да, товарищ Фисюн, разберитесь… Не он ли ударил ножом нашего бойца Ральникова?
— Оставь нас, Порфирий, отойди куда-нибудь со своими сию минуту, — потребовал возмущенный Анисименко. — Уйди и ты по добру по здорову, Тхориков. Чтоб и духу твоего больше у нас не было!
Фисюн поспешил поднять своих людей и удалился. За ним поспешил и Тхориков, провожаемый враждебными взглядами партизан.
