В коридоре со стены глянул на Дагурову… Флейта. Он самый. Во фраке. Рубашка с высоким жестким воротничком с отогнутыми концами. Белая бабочка. У него было одухотворенное лицо. Спокойное и значительное.
Афиша извещала о концерте, на котором Пясецкий-старший исполнял Шуберта, Моцарта, Бетховена и Брамса.
Весь просторный коридор был завешан афишами пианиста. И лишь одна — сын-скрипача.
— Я по поводу вашего отца, Геннадия Вавиловича Пясецкого, — сказала Дагурова.
— Да-да, — машинально откликнулся молодой музыкант. — Геннадия Вавиловича Пясецкого… Мы писали заявления, искали… А мамы нет… Да вы проходите.
Владлен суетливо провел Дагурову в необъятных размеров гостиную, заставленную старинной мебелью.
В углу комнаты красовался раскрытый кабинетный рояль фирмы «Стейнвей и сыновья». Рядом с ним — пюпитр с нотами. На столе, покрытом тяжелой плюшевой скатертью, лежали скрипка и смычок.
И только потом Ольга Арчиловна заметила невысокую женщину в длинном бордовом платье, курившую у окна.
— Простите, Мария Львовна, — сказал ей Пясецкий. — Мы сегодня закончим. — Он повернулся к следователю — Мария Львовна — концертмейстер… Извините, присаживайтесь…
Он пошел в прихожую провожать концертмейстера, а Дагурова присела на широкий диван, застеленный ковром. Владлен вернулся, присел рядом, глядя внимательно на Ольгу Арчиловну. И взгляд был тревожный.
— Ваш отец жив, — сказала Дагурова.
— Как? — с испугом воскликнул Владлен, вскакивая с дивана. — Не может быть! Это правда?
— Правда, — кивнула Ольга Арчиловна. И испугалась сама: сын даже не мог себе представить, что она знала о его отце. И как сообщить ему о той сложной ситуации, в которой оказалась она сама?
Трудно было предположить, как воспримет семья эту самую правду.
— Да вы успокойтесь, — попросила Дагурова.
У Владлена побледнело лицо, затем покрылось алыми пятнами.
— Где он, что с ним? — волнуясь, спросил он.
— Я же сказала: очень далеко отсюда, — стараясь быть спокойной, сказала Дагурова. — Сейчас он в больнице.
— Серьезно болен?
— Серьезно, не скрою. Вы мужчина. Постарайтесь выслушать все мужественно…
— Главное — жив! Понимаете, жив отец, жив! — Владлен не выдержал, опять вскочил с дивана, быстрым шагом обошел комнату, зачем-то расстегивая верхние пуговицы белой рубашки, словно ему не хватало воздуха. — Мы вылечим. У нас столько знакомых врачей… Профессора…
Дагуровой показалось, что уговаривает он себя, а не ее.
— У вашего отца плохо с памятью, — сказала Дагурова. — Прошлое совсем забыл.
— Забыл? — удивленно приостановился Владлен. — Папа никогда не жаловался. Потом, у него профессиональная память. Музыкант! В голове столько клавиров, партитур… Я должен ехать к нему, понимаете, должен! Недаром мама верила, что он жив… Она на даче.
Он, видимо, только теперь, после первого всплеска надежды и радости, начал соображать, что с отцом дело обстоит очень серьезно. В его голове, наверное, стало проясняться: пришел не кто-нибудь, а следователь. Логика постепенно взяла верх над эмоциями.
— Вы… Извините, пожалуйста, но это как гром среди ясного неба… Мы ведь уже почти примирились, что папы нет в живых, — сказал он скорбно. — Прошу вас, не скрывайте… Почему вы сообщаете мне? Нам в милиции сказали: станет что-нибудь известно, тут же позвоним…
— Я пока не могу рассказать всего, Владлен Геннадиевич, — произнесла Дагурова как можно убедительнее и мягче. — И прошу: не расспрашивайте.
— Хорошо, — покорно согласился молодой человек.
— А теперь расскажите об отце. Что случилось с ним? Когда и при каких обстоятельствах он исчез?
Владлен прикрыл глаза ладонью. Рука у него была точь-в-точь как у Флейты, каждая прожилка видна.
— Он поехал на гастроли за рубеж… Очень сложная программа. Дебюсси, Гершвин, Бриттен… Несколько новое для него. Он очень много играл, перегрузился. Дал концерты в Брюсселе. И вдруг возвращается. А были еще запланированы Лондон и Париж… Переиграл руку… Вы представляете, что это такое? — Ольга Арчиловна молча кивнула. — Отец обратился к медикам. Его на полгода отстранили от рояля, — продолжал Пясецкий-младший. — Произошел нервный срыв. Он вообще до этого слишком перенапрягался. Я даже думаю, с рукой было чисто психологически… Представляете, потом он стал пить. Это папа, который всю жизнь питал отвращение к спиртному… Мама, друзья уговаривали отца заняться только педагогической деятельностью. Отец решил, что настал конец его творческой жизни… Знаете, он всегда и во всем отличался истовостью. В своем отчаянии тоже. Мы больше всего опасались, что свою трагедию он переживал молча. Держал в душе… Ушел из консерватории, по вечерам стал где-то пропадать. Приходил выпивши и всегда мрачный… Побывал в вытрезвителе. Его видели в подъездах с теми, что на троих. Дома скандалы… Мама как-то не выдержала, сказала: «Не позорься и нас не позорь…» Он ответил, чтобы мы не волновались, позора не будет. — Владлен снова прикрыл глаза рукой, как будто погрузился в те страшные для него воспоминания. — Москва-река, говорит, скроет все несчастье…
Пясецкий-младший замолчал.
— Когда это было? — осторожно спросила Дагурова.
