Потом обычно заговаривал Алтуда из соседней камеры.
— Утром хирург приходил. Говорит, сэр Фрэнсис достаточно крепок для допроса Неторопливого Яна.
Или — в другие дни:
— Лихорадка усилилась, сэр Фрэнсис весь день кашлял.
Как только пленников запирали в нижней части тюрьмы, они могли наконец поесть — один раз в день, — и им приходилось выскребать еду из мисок пальцами. А потом они падали как мертвые на влажную солому.
В темноте перед рассветом Мансеер колотил по прутьям решеток:
— Подъем! Подъем! Вставайте, ленивые ублюдки, пока Бернард не прислал своих псов, чтобы поднять вас!
Им приходилось вставать и снова цепочкой выходить под дождь и ветер. Там их ждал Бернард с двумя огромными черными борхаундами, рычавшими и натягивавшими поводки.
Некоторые из матросов нашли куски дерюги или парусины, которыми обмотали ноги и накрывали головы, однако эти тряпки все равно сохраняли в себе влагу, потому что не успевали просохнуть. Но большинство людей оставались босыми и полуголыми под порывами зимних штормов.
А потом явился Неторопливый Ян. Пришел он в середине дня. Люди на высоких строительных лесах умолкли, работа остановилась. Даже Хьюго Бернард отступил в сторонку, когда Неторопливый Ян вошел в ворота замка. В мрачной одежде и широкополой шляпе, низко надвинутой на глаза, он выглядел как какой-нибудь проповедник, идущий к кафедре.
Неторопливый Ян остановился у входа в тюрьму, и сержант Мансеер бегом ринулся через двор, звякая ключами. Он отпер низкую дверь, отстранился, пропуская Неторопливого Яна, а потом вошел внутрь следом за ним. Дверь закрылась за этими двоими, и зрители встряхнулись, как будто очнулись после ночного кошмара, и снова взялись за дело. Но пока Неторопливый Ян оставался внутри, на стенах царило глубокое, тяжелое молчание. Ни один мужчина не говорил и не ругался, даже Хьюго Бернард притих, и при каждой возможности головы поворачивались, чтобы глянуть на закрытую железную дверь.
Неторопливый Ян спускался по лестнице, а Мансеер освещал фонарем ступеньки; они остановились перед дверью камеры сэра Фрэнсиса.
Сержант отодвинул дверцу смотрового окошка, и Неторопливый Ян подошел к нему. Из окошка под потолком камеры проникал свет. Сэр Фрэнсис сидел на каменной полке, служившей ему кроватью. Он поднял голову и посмотрел прямо в желтые глаза Неторопливого Яна.
Лицо сэра Фрэнсиса походило на выбеленный солнцем череп — настолько оно было бледным; длинные пряди волос падали на спину и на провалившиеся глаза.
— Я тебя ждал, — сказал он и тут же сильно закашлялся.
Потом сплюнул на солому, устилавшую пол.
Неторопливый Ян ничего не ответил. Его глаза, блестевшие в смотровом окошке, изучали лицо сэра Фрэнсиса. Медленно текли минуты. Сэру Фрэнсису отчаянно хотелось закричать: «Делай, наконец, то, что должен! Скажи то, что должен сказать! Я готов!»
Но он заставил себя молчать и просто смотрел на Неторопливого Яна.
Наконец палач отступил от смотрового окошка и кивнул Мансееру. Тот с шумом закрыл окошко и поспешил вверх по лестнице, чтобы отпереть перед палачом железную дверь. Неторопливый Ян пересек двор под множеством взглядов. Когда он вышел за ворота, мужчины снова начали нормально дышать, и опять на стенах зазвучали приказы и ответы, проклятья и жалобы.
— Это был Неторопливый Ян? — негромко заговорил Алтуда из камеры рядом с камерой сэра Фрэнсиса.
— Он ничего не сказал. И ничего не сделал, — хрипло ответил сэр Фрэнсис.
— А он всегда так, — сообщил Алтуда. — Я здесь уже достаточно долго, чтобы видеть, как он много раз играет в одну и ту же игру. Он хочет измотать тебя так, чтобы ты сам захотел сказать ему все, что ему нужно узнать, еще до того, как он к тебе прикоснется. Потому его и прозвали Неторопливым Яном.
— Боже мой, да из-за него я чуть не потерял сдержанность! А он когда-нибудь таращился так на тебя, Алтуда?
— Пока нет.
— Почему же тебе так везет?
— Не знаю. Мне известно только, что однажды он придет и ко мне. И, как и ты, я знаю, что это такое — ждать.
За три дня до того, как «Стандвастигхейд» должен был отплыть в Голландию, Сакиина вышла из кухни резиденции с корзинкой в руке; на голове девушки красовалась коническая травяная шляпа. Ее уход не вызвал удивления у кого-то из домашних, потому что она по нескольку раз в неделю отправлялась на склоны горы, чтобы собирать травы и коренья. Ее лекарское искусство и знание целебных растений славились по всей колонии.
С веранды резиденции Клейнханс наблюдал за уходящей девушкой, и внутри у него все болезненно перевернулось. Как будто где-то в глубине его тела открылась кровоточащая рана, и частенько его стул был черным от свернувшейся крови. Однако его пожирала не только диспепсия. Клейнханс знал, что, как только галеон выйдет в море, он уже никогда не увидит красоты Сакиины. И теперь, когда близилось расставание, он не мог спать по ночам и даже молоко и чистый вареный рис превращались в его желудке в ядовитую кислоту.
