Шредер посмотрел назад, на сушу; крыша особняка губернатора еще виднелась среди деревьев у подножия великой горы. Полковник подумал, обнаружил ли уже кто-то тело Катинки или она все еще лежит, объединившись в смерти со своим мерзким любовником. Он стоял так у поручней на корме, пока огромная масса Столовой горы не превратилась в далекий синеватый силуэт на фоне вечернего неба.
— Прощай, моя дорогая, — прошептал он.
И лишь ночью, когда он лежал без сна на твердой койке, до него начала доходить вся чудовищность ситуации, в которой он оказался. Его вина была слишком очевидной. И каждый корабль, выходящий из залива, понесет эту новость через океаны, в каждый порт цивилизованного мира. С этого дня и навсегда он становился беглецом, преступником и изгнанником.
Хэл проснулся с чувством умиротворения, какое редко ощущал прежде. Он лежал с закрытыми глазами, слишком ленивый и слабый, чтобы их открывать. Он лишь осознавал, что ему тепло и сухо и что лежит он на удобном матрасе. Он ожидал, что почует тюремную вонь, запах сырости и плесени, гниющей соломы, отхожего ведра, запах людей, которые не мылись больше года и сидели в тесноте в зловонной подземной яме. Но вместо того до него долетел запах древесного дыма, мягкий и приятный, аромат горящих кедровых веток.
И тут вдруг хлынули воспоминания, и Хэл, воодушевившись, припомнил их побег и то, что он больше не пленник. Он лежал и смаковал эту мысль. Потом различил другие запахи и звуки. Он развлекался, пытаясь их узнать, не открывая глаз.
Прежде всего это был запах свежей травы в матрасе, на котором он лежал, и мехового одеяла, укрывавшего его; еще доносился аромат мяса, что жарилось на углях, и другие дразнящие запахи, незнакомые ему. Смесь диких цветов и чего-то мягкого, кошачьего… и все это необычайно взбодрило Хэла и усилило его прекрасное настроение.
Он наконец медленно и осторожно открыл глаза — и был ошеломлен ослепительно-ярким горным светом, врывавшимся в убежище, в котором он лежал. Хэл огляделся и увидел, что это жилище, должно быть, встроили в склон горы, потому что половина стен в нем состояла из гладких камней, а те, что находились ближе ко входу, были сплетены из молодых древесных побегов и замазаны красной глиной. А крыша была тростниковой.
Вдоль внутренней стены выстроились глиняные горшки, примитивно изготовленные инструменты и разная утварь. На колышке у входа висели лук и колчан, а рядом с ними — его сабля и пистолеты.
Хэл лежал, прислушиваясь к бормотанию горного ручья, а потом услышал женский смех, куда более веселый и милый, чем звон воды. Он медленно приподнялся на локте, изумленный тем, каких усилий потребовало это простое действие, и попытался выглянуть за дверь. С женским смехом смешался смех ребенка. За все время своего долгого плена Хэл не слышал ничего подобного, и он, не удержавшись, сам тихо засмеялся.
Женский смех затих. В отверстии входа появилась гибкая живая фигура, освещенная солнцем сзади, так что Хэл увидел лишь чудесный силуэт. И хотя он не мог рассмотреть лица, но сразу понял, кто это.
— С добрым утром, Гандвана. Ты долго спал. Но спал ли ты хорошо? — тихо спросила Сакиина.
Она держала на руках малыша. Распущенные волосы спадали темной вуалью до талии девушки.
— А это мой племянник Бобби.
Она покачала малыша, имитируя скачку на лошади, и тот забулькал радостным смехом.
— И долго я спал? — спросил Хэл, начиная подниматься.
Сакиина передала ребенка кому-то снаружи, быстро опустилась на колени рядом с матрасом и удержала Хэла на месте, прижав маленькую теплую ладонь к его обнаженной груди.
— Поосторожнее, Гандвана. Ты пролежал в лихорадке много дней.
— Но теперь я опять здоров, — сообщил Хэл. И тут же узнал тот таинственный аромат, который уже почуял прежде.
Это был женский запах Сакиины, цветов в ее волосах, мягкого тепла ее кожи…
— Пока нет, — возразила она.
И Хэл позволил ей уложить его голову на матрас.
Он смотрел на нее во все глаза, а Сакиина улыбалась без малейшего смущения.
— Никогда не видел такой прекрасной женщины, как ты, — сказал Хэл, а потом пощупал свою щеку. — А где моя борода?
— Нету, исчезла.
Сакиина засмеялась и села, скрестив ноги.
— Я стащила бритву у жирного губернатора специально для таких дел. — Она склонила голову набок, рассматривая Хэла. — Теперь, без бороды, ты тоже прекрасен, Гандвана.
Она слегка порозовела, сообразив, что именно сказала, и Хэл с восхищением уставился на ее щеки, залившиеся красновато-золотым румянцем. А Сакиина тут же сосредоточилась на его ноге: откинув одеяло, она принялась разматывать бинты.
— Ах! — пробормотала она, легко касаясь ноги. — Все прекрасно зажило, и помощи моих лекарств понадобилось совсем немного. Ты везунчик. Собачьи укусы всегда ядовиты, да еще ты потом так нагружал ногу во время побега… все это могло тебя убить или искалечить на всю жизнь.
Хэл улыбался, слушая ее, удобно лежа на спине и полностью подчиняясь ее рукам.
— Есть хочешь? — спросила она, заново перевязав его ногу.
