Ужин начался оживленно и весело: все англичане пребывали в прекрасном настроении, все были довольны отличным кораблем и обещанием славы и золота, что ждали их впереди.
Однако Шредер был мрачен и отчужден.
Когда второй бокал вина согрел всех, Луэллин заговорил через всю каюту:
— Винсент, мальчик мой, ты не исполнишь для нас что-нибудь?
— Неужели вы готовы снова терпеть мои кошачьи завывания, сэр?
Молодой человек смущенно засмеялся, но все остальные поддержали капитана:
— Давай, Винни! Спой нам что-нибудь!
Винсент Уинтертон встал и отошел к небольшим клавикордам, что были намертво прикреплены тяжелыми бронзовыми полосами в одной из главных балок корпуса корабля. Он сел, откинул назад длинные густые локоны и осторожно тронул клавиши.
— И что вам спеть?
— «Зеленые рукава»! — предложил кто-то.
Но Винсент слегка поморщился:
— Да вы ее слышали уже сотню с лишним раз: с тех пор как мы отплыли из дома.
— «Матушка моя»! — предложил другой офицер.
На этот раз Винсент кивнул, чуть откинул назад голову и запел сильным, уверенным голосом, преобразившим сентиментальную песенку и даже вызвавшим слезы на глазах у многих; кое-кто притопывал ногами в такт песне.
Шредер мгновенно и необъяснимо исполнился неприязни к привлекательному юноше, такому милому и популярному среди своих, такому уверенному в себе и безмятежному благодаря высокому титулу и привилегированному рождению. Шредер в сравнении с ним чувствовал себя стареющим и неинтересным. Он никогда не вызывал у окружающих естественного восхищения и внимания, как этот молодой человек.
Он напряженно сидел в углу, не замечаемый всеми этими людьми, которые совсем недавно были его смертельными врагами; они, как он знал, презирали его как скучного иностранца и простого сухопутного солдата, не видя в нем члена их избранного океанского братства. Шредер понял, что его неприязнь постепенно превращается в живую ненависть к этому юноше с красивым гладким лицом и с голосом, подобным звону храмовых колоколов.
Когда песня закончилась, последовал момент молчания, внимательного и почтительного. Потом все разразились аплодисментами, послышались возгласы:
— Ох, вот это отлично!
— Браво, Винни!
Раздражение Шредера стало уже невыносимым.
Аплодисменты продолжались так долго, что надоели певцу: Винсент встал из-за клавикордов и махнул рукой, прося всех прекратить.
В наступившей после этого тишине Шредер произнес негромко, но отчетливо:
— Кошачьи завывания? Нет, сэр, это оскорбление кошачьего рода.
В небольшой каюте все ошеломленно застыли. Молодой человек покраснел, его рука инстинктивно легла на рукоять кортика, который он носил на изукрашенном поясе, — но Луэллин резко выдохнул:
— Винсент!
И покачал головой.
Юноша неохотно убрал руку от оружия, после чего заставил себя улыбнуться и отвесить едва заметный поклон.
— У вас исключительный слух, сэр. Ценю вашу разборчивость.
Он вернулся на свое место и отвернулся от Шредера, чтобы заговорить с соседом по столу. Неловкий момент миновал, все остальные гости расслабились, заулыбались и присоединились к беседе, демонстративно игнорируя полковника.
Луэллин взял с собой повара из дома, а на мысе Доброй Надежды на корабль загрузили свежее мясо и овощи. Ужин был так же хорош, как любой из тех, что подают в кофейнях и пивных на Флит-стрит, беседа текла приятно, ее пересыпали шутки и веселые подкалывания, каламбуры с двойным смыслом и модный жаргон. По большей части Шредер не понимал этого языка, и его негодование разрасталось, как набирает силу тропический циклон.
Он сделал свой вклад в общий разговор, язвительно упомянув о победе голландцев на Темзе и захвате «Короля Карла», гордости английского военного флота и тезки их обожаемого суверена. Все снова замолчали, смерив Шредера ледяными взглядами, а потом опять заговорили, как будто он ничего и не говорил.
Шредер от души угощался кларетом и, когда бутылка перед ним опустела, потянулся через стол к плоскому графину с бренди. Полковник мог выпить очень много, не теряя головы, но в этот день спиртное как будто лишь разжигало в нем агрессию и злобу. К концу ужина он уже просто искал повода выплеснуть ужасное чувство отверженности и безнадежности, переполнившие его.
Наконец Луэллин встал, чтобы предложить последний тост:
— За здоровье и долгую жизнь нашего Черного Парня!
Все с энтузиазмом поднялись на ноги, чуть наклонив головы под низким потолком каюты, но Шредер остался сидеть.
Луэллин постучал по столу:
— Будьте любезны, полковник, встаньте! Мы пьем за здоровье короля Англии!
— Мне уже не хочется пить, спасибо, капитан.
Шредер скрестил руки на груди.
Мужчины заворчали, а один громко сказал:
— Позвольте мне, капитан!
