В последние дни, с тех пор как они спустились с крутых откосов, они обнаружили, что дичь на этих равнинах совершенно не боится человека. Похоже было на то, что вертикальные двуногие фигуры не казались животным чем-то страшным, и они позволяли охотникам подойти на расстояние мушкетного выстрела, прежде чем убегали прочь.
Наверное, таким был сад Эдема до падения человека, думал Хэл, подбираясь к огромному самцу. Легкий ветерок содействовал охотникам, унося прочь от стада голубые дымки их ружейных фитилей.
Хэл подкрался уже так близко, что мог рассмотреть реснички, обрамлявшие большие влажные глаза самца, и красно-желтые лапки маленьких птичек, что целой стайкой копошились в мягкой шерсти между передними ногами быка. Самец кормился, осторожно обрывая молодые зеленые листья с веток между колючками, собирая их синим языком.
По обе стороны от него кормились с того же дерева две молодые самки. Рядом с одной из них топтался теленок, а у второй был толстый живот. Хэл медленно повернул голову и посмотрел на спутников. Он плавным движением глаз показал им на этих самок, и Эболи кивнул и вскинул мушкет.
Хэл снова сосредоточился на огромном самце. Проследив под шкурой на спине линию, разделявшую лопатки, он выбрал нужную точку на синевато-серой шкуре, куда следовало стрелять. И, подняв мушкет, прицелился, чувствуя, как мужчины по обе стороны от него сделали то же самое.
Но самец сделал шаг вперед, и Хэл помедлил с выстрелом. Бык опять остановился и поднял голову на толстой шее с огромным подгрудком, вытянувшись так, что рога легли ему на спину, — он хотел дотянуться до верхних, самых нежных веток с кружевными зелеными листьями.
Хэл выстрелил и почти одновременно услышал грохот других мушкетов рядом с собой. Клубящаяся завеса белого порохового дыма закрыла им обзор. Бросив мушкет, Хэл вскочил и отступил в сторону, чтобы не мешало смотреть дымное облако.
Он увидел, что одна из самок упала и колотит ногами, а из раны в ее горле хлещет кровь; вторая, пошатываясь, уходила, одна из ее передних ног была перебита. Эболи уже мчался за ней, держа в руке обнаженную абордажную саблю.
Все остальное стадо сплошной коричневой массой ринулось прочь по долине, телята едва поспевали за матерями. Однако большой самец не бежал вместе со стадом — пуля сильно его ранила. Двигаясь медленно и неуверенно, он удалялся вверх по пологому склону низкого травянистого холмика. Когда он повернул, Хэл увидел плечо рогатого великана, залитое кровью, алой, как знамя в солнечном свете, пузырившейся из-за пробитых легких.
Хэл побежал туда, перепрыгивая через растущую большими пучками траву. От ран на его ноге остался лишь полностью заживший шрам, глянцево-голубой, ребристый. Долгий переход через горы и долины укрепил ногу так, что походка Хэла стала уверенной, как прежде.
Бык уходил, оставляя в воздухе красный туман дыхания. Чтобы догнать его, следовало одолеть расстояние около кабельтова. Однако рана давала о себе знать — за самцом оставался на серебристой траве блестящий кровавый след.
Наконец до зверя осталось около дюжины шагов. Самец почуял погоню и, остановившись, обернулся. Хэл ожидал яростного нападения, думал, что самец сейчас опустит голову и направит на него спиральные рога. Подойдя к антилопе, он выхватил из ножен абордажную саблю, готовый защищаться.
Но самец лишь смотрел на него огромными растерянными глазами, темными, влажными от боли и близкой смерти. Кровь капала из его ноздрей и с мягкого синего языка, выпавшего изо рта сбоку. Животное не сделало никакой попытки напасть на человека или как-то защититься, и Хэл не увидел во взгляде самца ни злобы, ни ярости.
— Прости меня! — прошептал он.
Он обошел антилопу, ища место для удара, и вдруг ощутил, как его сердце медленно наполняется раскаянием при виде того, что он сделал с этим великолепным существом.
Хэл резко прыгнул вперед и ударил саблей. Это был удар опытного фехтовальщика, клинок на всю длину вошел в тело самца, и бык качнулся прочь, вырвав эфес сабли из руки Хэла. Но сталь уже нашла его сердце — ноги животного мягко подогнулись, и бык тяжело опустился на колени. Испустив низкое протяжное мычание, он упал на бок и умер.
Хэл взялся за рукоятку сабли и высвободил длинное окровавленное лезвие, потом отошел к камням недалеко от туши и сел. Им овладела грусть, но одновременно он испытывал странный подъем духа. Хэла смущали и приводили в растерянность столь противоречивые эмоции. Он думал о красоте и величии существа, которое он превратил в груду неживой плоти, лежащую в траве.
На его плечо легла большая рука, и Эболи негромко прогудел:
— Только настоящий охотник знает эту тоску убийства, Гандвана. Именно поэтому мое племя, охотничье племя, поет и танцует, благодаря и умиротворяя духов дичи, убитой нами.
— Научи меня этой песне и этому танцу, Эболи, — попросил Хэл.
Эболи начал ритмично напевать низким прекрасным голосом. Уловив ритм, Хэл присоединился к повторяющимся фразам, восхваляя красоту и благосклонность добычи, благодаря ее за то, что она умерла, чтобы могли жить охотник и его племя.
