Это оказался вооруженный торговец, каравелла с двенадцатью пушками на каждом из бортов.
Хэл спустил на воду баркас и сам пошел на веслах к каравелле. У трапа его встретил подвижный невысокий капитан средних лет.
— In Arcadia habito!
— Flumen sacrum bene cognosco! — ответил Хэл, и они пожали друг другу руки особым пожатием рыцарей храма.
Капитан Уэллс пригласил Хэла в свою каюту, и там они выпили по кружке сидра и обменялись новостями.
Уэллс всего четыре недели назад вышел из английской фактории Святого Георга возле Мадраса, на восточном побережье Индии, с грузом тканей. Он собирался обменять ткань на рабов на гамбийском берегу Западной Африки, а потом пойти через Атлантику к Карибам, где мог обменять рабов на сахар, после чего вернуться домой, в Англию.
Хэл расспросил его о возможности найти матросов в английских факториях в Карнатаке, что тянулась вдоль индийского побережья от Восточных Гхат до Коромандельского берега, но Уэллс покачал головой:
— Вам лучше обойти все то побережье как можно дальше. Когда я оттуда выходил, в каждой деревне и в каждой фактории буйствовала холера. И любой человек, которого вы взяли бы на борт, может принести с собой смерть.
Хэл похолодел при мысли о том, что эта болезнь могла бы натворить в его и без того малочисленной команде, случись ей добраться до «Золотой ветви». Он ни за что не стал бы рисковать, заходя в больные порты.
За второй кружкой сидра Уэллс предоставил Хэлу первые надежные сведения о конфликте, разгоревшемся на Большом Роге.
— Младший брат Великого Могола, Садик-хан Джахан, уже прибыл к берегам Рога с большим флотом. Он объединился с Ахмедом эль-Грангом, которого там называют Леворуким, — это король оманских арабов, его земли граничат с империей Престера. Они вдвоем объявили джихад, священную войну, и вместе налетают, как бешеный шторм, на всех христиан. Они нападают на порты и города на побережье, сжигают церкви и оскверняют монастыри, безжалостно убивают монахов и святых людей.
— Я намеревался предложить свои услуги Престеру, чтобы помочь ему противостоять язычникам, — сообщил ему Хэл.
— Это новый крестовый поход, и у вас благородные намерения, — похвалил его Уэллс. — Многие из самых священных реликвий христианства находятся у святых отцов в эфиопском городе Аксуме и в монастырях в тайных горных убежищах. Если они попадут в руки язычников, это будет печальный день для всего христианского мира.
— Если вы не можете сами отправиться в это святое путешествие, не уделите ли мне с дюжину ваших людей? Мне отчаянно не хватает хороших матросов, — сказал Хэл.
Уэллс отвел взгляд.
— Мне предстоит долгое плавание, и я многих потерял, когда мы зашли на полное лихорадки побережье Гамбии, а потом плыли через центральную Атлантику, — пробормотал он.
— Подумайте о данных вами клятвах! — настаивал Хэл.
Уэллс колебался какое-то время, потом пожал плечами:
— Я могу лишь собрать свою команду, а вы к ним обратитесь и предложите добровольцам присоединиться к вашему походу.
Хэл поблагодарил его, понимая, что Уэллс рассчитывает на отказ моряков. Мало кто в конце двухлетнего вояжа согласился бы пренебречь своей долей прибыли и перспективой скорого возвращения домой в обмен на предложение взяться за оружие ради какого-то иностранного монарха, пусть даже он христианин.
И действительно, лишь двое отозвались на воззвание Хэла, и Уэллс явно испытал облегчение, видя такую малочисленность. Хэл предположил, что эти двое были источниками проблем и вечно проявляли недовольство, но он не мог позволить себе излишнюю разборчивость.
Прежде чем они расстались, Хэл передал Уэллсу два пакета с письмами, зашитыми в парусину, с адресами, написанными четким размашистым почерком. Один пакет был адресован виконту Уинтертону. В длинном письме Хэл подробно излагал обстоятельства убийства капитана Луэллина и то, как он сам завладел «Золотой ветвью». И обещал командовать кораблем в соответствии с изначальной целью.
Второе письмо предназначалось дяде Хэла, Томасу Кортни в Хай-Уилде; Хэл сообщал о смерти отца и о том, что унаследовал его титул. Он просил дядю и дальше управлять поместьем от его имени.
Когда Хэл наконец расстался в Уэллсом, двое матросов отправились с ним на «Золотую ветвь». Стоя на юте, Хэл наблюдал за тем, как паруса «Розы Дарема» исчезают за южным горизонтом.
А через несколько дней на севере встали горы Мадагаскара.
В ту ночь Хэл по сложившейся уже привычке вышел на палубу в конце второй ночной вахты, чтобы проверить курс и поговорить с рулевым. У грот-мачты его ожидали три темные тени.
— Джири и остальные хотят поговорить с тобой, Гандвана, — тихо сказал Эболи.
Хэл отошел к поручням с наветренной стороны, и чернокожие матросы собрались возле него. Первым заговорил Джири:
— Я был мужчиной, когда работорговцы увезли меня из моего дома, — негромко произнес он на языке лесов. — Я был достаточно взрослым, чтобы помнить намного больше о родной земле, чем все они.
Он показал на Эболи, Киматти и Матеши, и те согласно кивнули.
— Мы были детьми, — сказал Эболи.
