Хэл бросил на него непонимающий взгляд. Затем до него начали доходить смысл этого крошечного желобка на стальном лезвии и значение тех угроз, которые выкрикивал Сэм Боуэлс в последние мгновения своей жизни.
— Сакиина должна умереть? — спросил он в смятении.
— И это будет для тебя тяжелее, чем любое из пережитых тобой сражений, Гандвана.
Огромным усилием воли Хэл постарался взять себя в руки.
— Не показывай ей стилет, — велел он Неду Тайлеру. — Иди! Выкинь эту проклятую вещь за борт.
Вернувшись к Сакиине, он постарался скрыть черное отчаяние, заполнившее его сердце.
— Эболи принес твои сумки.
Он снова опустился рядом с ней на колени.
— Скажи, что приготовить и как.
— Ох, поскорее! — умоляющим тоном произнесла она. — Синяя фляжка. Два колпачка в кружку горячей воды. Только не больше, зелье очень сильное.
Ее рука сильно дрожала, когда она пыталась взять у Хэла кружку. И пользоваться она теперь могла только одной рукой — раненая рука распухла и посинела, прежде изящные пальцы так раздулись, что кожа грозила вот-вот лопнуть. Сакиина с трудом удерживала кружку, которую Хэл поднес к ее губам, но все же залпом выпила лекарство.
Потом она откинулась на спину и съежилась на койке, простыни повлажнели от пота, выступившего на всем ее теле. Хэл лег рядом с ней и прижал ее к груди, стараясь хоть как-то утешить, но слишком хорошо понимая всю тщетность своих усилий.
Через какое-то время маковый отвар, похоже, сделал свое дело. Сакиина прижалась к Хэлу, спрятала лицо у него на груди.
— Я умираю, Гандвана…
— Не говори так, — умолял он.
— Я знала это уже много месяцев. Мне сказали об этом звезды. Именно поэтому я и не могла ответить на твой вопрос.
— Сакиина, любимая, я умру вместе с тобой!
— Нет. — Ее голос окреп. — Ты будешь жить. Я шла рядом с тобой столько, сколько мне было позволено. Но для тебя судьба приготовила особенное предназначение.
Она немного отдохнула, и Хэл уже подумал, что она теряет сознание, но Сакиина заговорила снова:
— Ты будешь жить. У тебя будет много сильных сыновей, и их потомки будут процветать на африканской земле, будут владеть ею.
— Я хочу сыновей только от тебя, — возразил Хэл. — Ты обещала мне сына.
— Успокойся, милый… сын, которого я тебе дам, разобьет тебе сердце.
Ее снова сотрясли ужасные конвульсии, Сакиина закричала от боли. Наконец, будучи уже не в силах выносить терзания, она откинулась на спину, дрожа всем телом, и заплакала. Хэл обнимал ее, не находя слов, чтобы выразить свое горе.
Шли часы, и уже дважды колокол корабля сообщал о смене вахты. Хэл ощущал, как слабеет Сакиина, как она медленно уходит от него. Потом снова ее тело затряслось в страшных судорогах. Когда они затихли, Сакиина прошептала:
— Твой сын, обещанный тебе сын, родился…
Ее глаза были плотно закрыты, но из них текли слезы.
Хэл долгую минуту не понимал смысла ее слов. Потом в страхе откинул одеяло.
Между окровавленными бедрами Сакиины лежало крошечное розовое существо, мокрое, все еще привязное к женщине перепутавшимся канатиком плоти. Маленькая головка сформировалась лишь наполовину, глаза не способны были открыться, рот не способен был ни сосать, ни плакать, ни смеяться. Но Хэл видел, что это и в самом деле мальчик.
Он снова обнял Сакиину, и она открыла глаза и нежно улыбнулась:
— Прости, любимый. Теперь я должна уйти. Если даже ты забудешь все остальное, помни одно: я любила тебя, как ни одна женщина на свете больше тебя не полюбит.
Ее веки закрылись, и Хэл почувствовал, как жизнь покидает ее тело… и приходит великая тишина.
Он ждал вместе с ними, со своей женщиной и своим сыном, до полуночи. Потом Алтуда принес сверток ткани и парусную иглу, нитки. Хэл вложил в руки Сакиины мертворожденное дитя и завернул их в льняную простыню. После этого вместе с Алтудой зашил их в мешок из новой парусины, положив к ногам Сакиины пушечное ядро.
В полночь Хэл на руках вынес женщину и младенца на открытую палубу. И под лучами яркой африканской луны опустил их в море. Они ушли под темную поверхность, оставив на ней едва заметную рябь.
— Прощай, любовь моя, — прошептал Хэл. — Прощайте, мои дорогие…
Он вернулся в каюту на корме. Открыл Библию Луэллина и стал искать утешения и облегчения на ее страницах.
Но не нашел.
Шесть долгих дней Хэл сидел в одиночестве у иллюминатора своей каюты. Эболи приносил ему еду, но он не притрагивался к ней. Иногда читал Библию, но в основном просто смотрел на след, оставляемый на воде кораблем.
Ежедневно он выходил на палубу в полдень, похудевший и измученный, и наблюдал за солнцем. Он вычислял положение корабля и отдавал приказы рулевому. А потом возвращался, чтобы вновь окунуться в свое горе.
На рассвете седьмого дня к нему зашел Эболи.
— Горе — естественная вещь, Гандвана, но не стоит ему потакать. Ты забыл о своем долге, забыл о тех, кто доверился тебе. Так что хватит страдать.
— Это никогда не кончится. — Хэл посмотрел на него. — Я буду тосковать по ней всю мою жизнь…
Он встал, и каюта качнулась вокруг него, потому что он слишком ослабел и от горя, и от голода. Пришлось Хэлу подождать, пока его голова перестанет кружиться.
