На причале несколько дюжих портовых рабочих выгружали в лодку кладь из двухколесной телеги под надзором десятка вооруженных охранников в плащах. С любой из сторожевых башен у Старой гавани в подзорную трубу можно было хорошо рассмотреть, что там за груз такой. Часовые сейчас несли караул на всех башнях до единой (и так будет все время, пока чумной корабль остается в гавани), но вряд ли кого-нибудь из них волновало, что именно отправляют на судно: главное, чтобы оттуда ничего не передавали на берег.
Жан же, напротив, горел желанием выяснить, с чего вдруг капа Раза проявил такое участие к бедным мореплавателям из Эмберлена.
– Эй, ты, давай-ка разворачивайся и уноси свою задницу… о, прошу прощения, ваша святость!
Несколько мгновений Жан наслаждался явным замешательством мужчин и женщин, повернувшихся к нему при его приближении. Выглядели они ребятами крутого нрава, бывалыми бойцами, привыкшими причинять и терпеть боль. Однако при виде Скорбного лика все разом виновато съежились, точно дети, застигнутые над запретным горшком меда.
Никого из них Жан не признал в лицо, – по всей вероятности, перед ним были люди из шайки самого Разы. Он окинул всех внимательным взглядом, пытаясь приметить какие-нибудь характерные особенности, по которым можно судить, кто они такие и откуда родом, но в попытке своей не преуспел. В глаза бросалось лишь обилие украшений, главным образом серег – у одной молодой женщины в каждом ухе их было штук семь или восемь. Такая мода распространена скорее среди моряков, нежели среди представителей преступного мира, но это еще ни о чем не говорило.
– Я пришел вознести Всемилостивейшей Госпоже молитву о заступничестве за несчастных, – промолвил Жан. – Не обращайте на меня внимания, прошу вас, продолжайте свои благородные труды.
Засим он повернулся почти спиной к ним и устремил взор на корабль, напряженно прислушиваясь к звукам, раздающимся позади: покряхтываниям грузчиков, тяжелым шагам, скрипу старых, изъеденных солью досок под ногами. Телега, насколько он успел разглядеть, была доверху нагружена небольшими мешками, каждый размером с одногаллонный винный бурдюк. Грузчики обращались с ними осторожно, но через несколько минут…
– Черт тебя подери, Мадзик! – рявкнул старший надзиратель, когда один из мешков упал на причал со странным звенящим стуком. Тут же спохватившись, мужчина стиснул руки и оглянулся на Жана. – Ох, прошу прощения, ваша святость. Просто мы клятвенно обещали проследить, чтобы все… э-э… припасы были доставлены на чумной корабль в полной сохранности.
Жан медленно повернулся и с минуту молчал, давая надзирателю проникнуться суеверным трепетом под долгим, неподвижным взглядом безликой маски. Потом он чуть заметно кивнул:
– Тебе простится, ибо ты делаешь дело, угодное богам. Твой хозяин выказал похвальное благочестие, приняв на себя обязанности, обычно выполнявшиеся служителями ордена Переландро.
– Да… гм… несчастье-то какое. Настоящая трагедия.
– Всемилостивейшая Госпожа ходит за смертным садом так, как ей угодно, – веско произнес Жан, – и срывает в нем любые цветы, какие пожелает. Не гневайся на своего работника. Для человека естественно испытывать страх и смятение в близости от… чего-то столь необычного.
– О, вы про чумной корабль. Да, нас всех от него… гм… мороз по коже подирает.
– Не стану вам больше мешать. Приходите за нами в храм Азы Гийи, коли несчастным на борту потребуется наша молитвенная помощь.
– Э-э… конечно. Б-благодарю вас, ваша святость.
Пока Жан важной, медлительной поступью шагал обратно к берегу, рабочие закончили погрузку мешков и отвязали лодку от причала.
– Тяни! – проорал один из охранников.
Веревка натянулась, и чуть погодя, когда крошечные темные фигурки на палубе «Сатисфакции» приноровились к ритму работы, лодка быстро заскользила к фрегату, оставляя на темной воде зыбкий серебристый след.
Жан двинулся через Отбросы на север, нарочно ступая с величавой неторопливостью, чтобы дать себе время хорошенько поразмыслить над одним вопросом, вертевшимся на уме.
Какого рожна отсылать на корабль, полный мертвых и умирающих людей, мешки с деньгами?
– Мешки с деньгами? Ты уверен?
– Это был холодный презренный металл, Локк. Если ты помнишь, до недавних пор у нас его было хоть лопатой греби. Уж звон монет мы с тобой ни с чем не спутаем.
– Хм… Значит, если только герцог не начал на днях чеканить кроны из хлебной муки, капа Раза в своей благотворительной деятельности столь же великодушен и милосерден, как я в своей решимости покончить с ним.
– Я постараюсь еще что-нибудь выяснить.
– Хорошо, хорошо. А теперь нам нужно вытащить меня из постели и заставить заняться каким-нибудь полезным делом.
– Господин Ламора! – взволновался Ибелиус. – Вы еще не настолько оправились, чтобы волевым усилием подняться с постели и выйти в город. Именно ваши волевые усилия и довели вас до нынешнего истощенного состояния.
