Мне удается подняться на ноги и доковылять до уборной. Вчера, следуя указаниям Бекки, я притащил почти чистое корыто для лошадей с целью отмокания в нем самому. Вчера вечером мне показалось, что закончить его чистку требует слишком много работы, поэтому я отказался от его использования, но я вижу, что Бекки была достаточно любезна, чтобы закончить его чистку, и даже оставила его частично наполненным водой сегодня утром. Я использую ведро, которое она поставила внутри, чтобы налить в него горячей воды, затем опускаюсь в длинную, но узкую водяную емкость.
Я мог бы быть разочарован ограничениями корыта — это абсолютно не похоже на плавание в океане, который я знаю и люблю, — но я слишком благодарен, потому что тепло воды помогает ослабить бесчисленные визжащие вспышки агонии, происходящие в моих измученных мышечных тканях.
В конце концов спонтанная, кажущаяся сексуальной реакция писающего органа ослабевает, и это приносит облегчение. Но плодный мешок ужасно болит, что делает мое настроение раздражительным.
Я отказываюсь от завтрака, не желая портить утро Бекки своим странно агрессивным, не-в-духе настроением. В сарае я съедаю все припасы, что есть в седельной сумке, и мое настроение ухудшается, когда я обнаруживаю, что презираю все консервированные продукты.
Ничто из них не сравнится с тем, что Бекки могла бы приготовить для меня.
Я клянусь себе, что буду умолять ее всегда готовить мне еду.
Второй день строительства забора еще ужаснее.
Третий день чуть не убивает меня.
На седьмой день я не могу встать с постели — и не встаю. Я благодарен, когда Бекки приносит мне воду и еду. Она пытается заманить меня в уборную, но я отказываюсь.
— Я могу удержать в себе воду и стул, — говорю я ей и наблюдаю, как ее глаза широко распахиваются, затем она морщится.
— Что? — я тяжело дышу, оскалив зубы, в то время как мое тело протестует даже против дыхания.
— Ничего, — наконец говорит она, качая головой. — Ты можешь лечь на живот?
— Нет.
— Вот. Давай я помогу тебе перекатиться.
— Я не могу, — угрюмо настаиваю я.
— Пожалуйста? Я хочу кое-что попробовать.
С ее помощью — она толкает меня в плечо, когда я приподнимаюсь, помогая перевернуться на руках, слишком напряженных, чтобы с трудом разгибаться, — я принимаю положение лежа на животе, моя голова повернута к ней.
— И что теперь?
Хотя живот создает некоторые проблемы, она забирается на кровать рядом со мной и начинает растирать мои мышцы.
Ее прикосновения просто божественны. В какой-то момент я говорю ей, что она, должно быть, наземное ангельское существо, и это заставляет ее смеяться, но я совершенно серьезен.
Ее тяжелый живот прижимается к нижней части моего позвоночника, когда она наклоняется, и ее живот ощущается так, как будто он почти… Не уверен. Мне кажется, я чувствую почти трепещущий толчок. Приветствие головастика, определенно. Но я обнаружил, что не возражаю против веса или ощущений и уж точно не против давления или тепла.
Надеюсь, мазь, которую она использует, облегчит и ее состояние. Ее руки, должно быть, болят от ухода за мной, но она говорит мне, что это не проблема, тяжело сползая с кровати, положив одну руку на живот, и оставляет меня в гораздо более комфортном состоянии, чем было вначале.
Благодаря ее усилиям на следующий день я могу встать с нашей постели.
И на следующий день после этого установка ограждения причиняет мне боль, но не выводит из строя. Пако крадет инструменты из моих карманов, что придает мне гибкости, когда я бросаю свою работу, чтобы догнать его в тщетной попытке вернуть их.
Благодаря двум полным неделям пыток я могу выдерживать физическое напряжение, и мои мышцы адаптировались, поврежденные волокна восстанавливаются настолько превосходно, что я становлюсь еще сильнее.
Мои руки выглядят постоянно накачанными.
Грудь стала тверже, и у меня появились небольшие бугорки вдоль брюшного пресса. Однажды вечером я рассматриваю их перед сном, одетый только в трусы, когда Бекки спрашивает высоким, сдавленным голосом:
— Что ты делаешь?
Я поднимаю на нее взгляд.
— Интересно, у меня какая-то реакция. Может быть, аллергия на работу. Посмотри на это, — говорю я ей и тыкаю себя в живот в те места, где моя кожа вздулась пузырями.
— У тебя шесть кубиков, — делится она странно хриплым голосом.
Я хмуро смотрю на нее.
— Что?
Она скользит взглядом вниз, затем отводит его от меня, и машет рукой в сторону моего живота.
— Это называется «шесть кубиков», когда твои мышцы делают так.
— Делают как?
— Становятся… твердыми.
— О, — я наблюдаю за ней, смущенный тем, что не могу понять ее реакцию. В последнее время я поздравляю себя с тем, как хорошо, по-моему, я теперь могу ее читать.
Активность в ее черепе усиливается в области, с которой я не знаком, и в воздухе чувствуется легкий запах — я не знаю, что это, но когда я вдыхаю его, моя кожа стягивается.
Я вздыхаю, чувствуя, что у меня в паху тоже формируется «шесть кубиков»13. Так происходит почти каждое утро, и это неприятно.
