Хитрожопый киборг полностью

Я странно раздражен, когда ложусь в постель рядом с ней. И мне требуется очень много времени, чтобы заснуть. Вместо того чтобы рухнуть без сознания в адскую кому, вызванную изнурительным физическим трудом, как это случалось каждую ночь, я ловлю себя на том, что наблюдаю за ней в темноте, мой взгляд скользит вверх и вниз по ее укрытому одеялом телу.

И, к сожалению, мой плодный мешок болит всю ночь.

ГЛАВА 9

Каждое утро я просыпаюсь, уткнувшись лицом в подушку Бекки. Однако что примечательно этим утром, так это то, что, когда я прихожу в сознание, Бекки тоже еще лежит на ней.

Я моргаю, глядя на ее волосы, щекой ощущая мягкость хлопка и пряди ее волос. А ее шея находится прямо у моего носа. Не знаю, зачем я это делаю, но наклоняю лицо, пока нос не касается ее сосцевидной кости, находя местечко прямо за ухом. Взад и вперед я трусь носом прямо здесь — ласкаюсь, это то, что люди называют ласкаться, — находя ее неописуемо шелковистой. Я могу понять, почему людям это нравится. У меня перехватывает дыхание, я поворачиваюсь и зарываюсь носом глубоко в ее волосы.

От нее пахнет чем-то, что, как я узнал, называется стручками ванили, и хотя я не уверен точно, что это за стручки ванили, я обнаружил, что мне нравится их аромат.

Лучи дневного света еще не заполнили комнату, говоря мне, что сейчас самое раннее время, чем я когда-либо просыпался раньше. И все же я не сплю и испытываю странное беспокойство.

Когда я меняю положение тела, то понимаю почему.

Я лежу в основном поверх Бекки, и между нашими телами нет ничего, кроме моего нижнего белья и ее ночной рубашки.

Ее задняя часть упирается прямо мне в область таза.

Это, я полагаю, главная причина возбуждения моего писающего органа. Он тверже, чем чугунный молоток, которым я забиваю стальные столбы, когда устанавливаю ограду. Морщась от того, как мой орган настойчиво упирается в ее ягодицы, я сдвигаюсь — и мой ствол толкается в нее, заставляя мое тело замереть.

Почему это так приятно?

Пораженный, я надолго замираю, пытаясь оценить себя. И пока я это делаю, Бекки дергается во сне и бормочет:

— Детка.

Мгновенно заинтересовавшись, я запускаю руку под одеяло поверх подушек, которые она подкладывает под нижнюю часть тела, и накрываю ее живот.

Внутри нее ворочается головастик, но лениво. Как я понимаю, тоже отдыхает.

Я наблюдаю за его мозговой активностью, но он не выглядит расстроенным. Бекки тоже.

Со сказочной медлительностью рука Бекки скользит по моей, шелковистая кожа разглаживает мои свежие мозоли, и от ее движения сильнее пахнет стручками ванили.

А затем она снова прижимается своими бедрами к моим.

Движение легкое, но моя реакция взрывная. Я сжимаю руку на холмике ее живота, рассеянно подтверждая, что мозговая активность головастика все еще выглядит нормальной, спокойной во сне, и он лежит, свернувшись калачиком, внутри нее, — когда я прижимаюсь бедрами к ее заду, кряхтя от мгновенного облегчения, которое это приносит мне.

Влажность скользит по головке члена, заставляя ткань между нами цепляться и прилипать, мучая меня ощущениями.

Хотя становится очевидно, что я не одинок в этой пытке. Бекки тихо стонет и сильнее прижимается ко мне. Она двигает бедрами вперед, уменьшая давление только для того, чтобы удвоить его, когда снова толкается назад в меня, настойчивые движения ее бедер заставляют меня закатить глаза.

— Создатель, — рычу я, утыкаясь подбородком в ее плечо, вдавливая бороду в ее кожу.

Дыхание Бекки становится прерывистым, и ее тело совершает медленные покачивания взад-вперед, которые кажутся изучающими, и заставляют меня отодвинуть лицо достаточно далеко, чтобы я мог наблюдать. Она по большей части все еще под одеялом, но наши тела приклеены друг к другу, и хотя ее глаза остаются закрытыми, она выглядит расстроенной, лоб прорезает морщинка.

У меня перехватывает дыхание, когда с толчком мой писающий орган, зажатый тканью, проскальзывает между ее бедер и застревает там, прижатый к ткани ее ночной рубашки и пойманный в ловушку моим нижним бельем. Она издает тихое ворчание. И затем мои глаза расширяются, когда она совершенно очевидно приглашает меня к размножению, протягивая руку назад и обхватывая выпуклость напрягшегося члена.

— Бекки! — я кашляю ей в волосы, сильно прижимаясь бедрами, хватая ее за руку.

Она замирает.

Я рычу и, к своему шоку, прижимаюсь ртом к ее шее, позволяя почувствовать мои зубы, призывая ее продолжать то, что она задумала.

Мое рычание, кажется, успокаивает ее. Либо это, либо она реагирует на собственническую хватку моего рта на ее плоти. Сонными движениями она зацепляет большим пальцем мои боксеры и стягивает их вниз. Не совсем освобождая мой писающий орган, но это явное приглашение — и это все, что мне нужно.

Я стягиваю нижнее белье до конца и шарю в поисках подола ее ночной рубашки. Но не могу.