Как в полусне она добралась до нужной избы. В голове все смешалось, померкло, и не было ни одной ясной мысли. Никакие опасения, что кто-то заметит ее, тоже не тревожили. Только холод доставлял неудобство — перчатки Мера оставила дома, и пальцы потихоньку начали леденеть.
А думать о том, что она действительно вот-вот станет колдуньей, совсем не хотелось. Может быть, потому что в глубине души Мера понимала, что если остановится ненадолго, обдумает все как следует, то может и растерять решимость. Да к тому же какая-то ее часть не верила, что все происходит наяву.
Она остановилась у изгороди, спрыгнула на мерзлую землю. Калитка оказалась заперта. Девушка распахнула ее и оставила свободно болтаться под слабыми потоками ветра. Нечисть она по дороге не встретила, но подумалось, что правильнее будет оставить защитный круг незамкнутым.
Дверь избы поддалась легко. Внутри темно и тихо, и пахло все так же, только чуть гуще. Мера постояла в сенях, чтобы глаза привыкли. Вдруг обуял неожиданный страх вместе с пониманием, что она одна посреди ночи в доме покойницы. Вспомнились страшные истории брата, которыми тот пытался напугать Меру в детстве.
В горле пересохло, руки дрожали то ли от холода, то ли от волнения. Мера осторожно ступала по сухо шелестящей соломе и прислушивалась после каждого шага, не пройдет ли кто снаружи, не заскребет ли когтями покойница, решившая вдруг обернуться упырем. Одной рукой она держалась за бревенчатую стену, другой водила впереди себя, чтобы не наткнуться на что-нибудь случайно. Жидкий лунный свет не мог проникнуть в густой мрак избы сквозь крохотные волоковые окна. Быстро пришлось признать, что на ощупь Мера не сможет написать свое имя, ещё и левой рукой. Она пошарила у печи в поисках лучины. Зажечь ее получилось не с первого раза: пальцы не слушались. Но когда искра превратилась в огонек и осветила избу, стало чуть спокойнее.
Покойница лежала на том же месте. Видно, родня пока не добралась до ее жилища, или, может, не было у нее никакой родни. Кровь загустела, почернела. Пятно под соломой расползлось едва не на половину комнаты и наверняка запачкает сапоги.
Мера приблизилась к телу женщины. Спросила себя, действительно ли собирается сделать задуманное, или, может, бросить все, повернуть назад и попытаться решить проблемы своими силами? Но нет, новая сила вот-вот станет ее собственной, и теперь, находясь всего в шаге от нее, Мера желала этой силы больше всего. Удивлялась даже, почему не решилась на ритуал раньше.
Она воткнула лучину в щель между брёвнами, оглядела женщину и потом, испытывая некоторый стыд перед ней — хоть и глупо это, ведь мертвой уже все равно — подтянула ночную рубаху, оголив бедро. Написать имя на нем будет удобнее, чем на руке или на лбу. Раскрыв ножницы, Мера прорезала ими подушечку левого мизинца, пока не выступила кровь, и принялась медленно выводить свое имя на холодной коже.
Едва закончила — все вокруг словно бы замерло. Воздух сделался вязким, тяжёлым. В нем появились запахи речной воды и сырой земли, пепла, смешанного с грязью. Запах тумана и хвойного леса. По всему телу пробежали мурашки. Холодно стало, и холод этот дотягивался до самого сердца.
Мера обернулась, почувствовав взгляд в спину, коротко вздохнула в испуге и отступила на шаг.
Избу заполняли духи — дюжины духов! Они молчаливо взирали на Меру светящимися желтыми глазами с кошачьими зрачками, или тусклыми, подернутыми пеленой смерти, или темными провалами на месте глаз. Смотрели в ожидании, с мольбой, с радостью и равнодушно.
Мера впервые так близко видела нечисть. Она различила в неподвижной толпе утопленниц в мокрых одеждах, стариков со спутанными бородами, босых и нагих детей, молодых девушек в погребальных рубахах с сухими цветами в волосах и существ, совсем непохожих на людей. Мера не знала, что должна делать теперь, но что-то внутри словно подталкивало ее, вело, и потому любое ее действие становилось именно тем, чего и требовал ритуал.
Она снова прошлась взглядом по лицам. Чернобог сказал, что нет разницы, кого выбрать, но все же Мера медлила. Любой из этих навьих духов хотел оказаться вновь в человеческом теле, ощутить тепло, подобие жизни, пусть пришлось бы наблюдать за ней со стороны. А остальные должны будут сгинуть — Мера сама прогонит их со своей земли.
Наконец, взгляд ее остановился на девушке с тусклыми веснушками, худым лицом и растрёпанными косами. В ее глазах явственнее всего читалась тоска. А ещё она казалась более четкой, яркой. Мера подумала, что это признак недавней смерти.
— Любава? — тихо спросила она.
Девушка сбросила оцепенение, услышав имя, улыбнулась широко, так что показалась щерба между зубами.
— Да, да, когда-то так звали меня, — певуче откликнулась нечисть, — матушка звала Любавой, и батюшка звал. Иногда ещё дочкой звали, занозой, и сестрицей тоже звали. Но теперь не зовут. Теперь я ночница.
— Хочешь со мной пойти?
— Колдунье нужна подсаженная нечисть? Отчего же не пойти, если кормить меня будешь. Не люблю быть мертвой!