— Подчинись мне или сгинь навечно во мраке Нави! — сурово приказала Мера, наставив на нечисть раскалённый меч. Одновременно она потянулась собственной волей к чужой, которую не видела глазами, но ощущала где-то внутри нечисти, там, где могла бы прятаться ее душа. Чужая воля сопротивлялась сначала, но быстро ослабла и уступила.
— Нави… Нави… — вылетело из приоткрытого рта, как эхо из колодца. Нечисть пригнулась к земле, спрятала глаза. А Мера ликовала. Она не понимала как, но чувствовала, просто знала, что дух не ослушается ее, единожды испытав на себе силу ее воли.
— Запрещаю тебе выходить за пределы леса, — властно произнесла она, и дух вторил:
— Леса… леса…
Теперь она поняла, что делать. Сила, как и в тот раз при обращении в птицу, растеклась по телу, наполнила его. Она рвалась наружу, жаждала применения. Сердце наполнилось уверенностью и восторгом, а ещё гордостью.
Но Мера не собиралась долго наслаждаться моментом. Она закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться, раскинула руки в стороны, словно хотела заключить в объятия весь мир. Потянулась волей во все стороны, как нитями прошила ею лес. Она чувствовала каждую нечисть, каждую тварь, точно так же запятнанную Навью, как и ее душа. Она приказывала им, она звала их — и те подчинялись. Тянулись к лесу те, кто бродил по посаду вокруг дворов, ползли из нор те, кто хотел затаиться, переждать вторжение нового существа, готового вот-вот стать здесь хозяином.
Медленно Мера пошла сквозь лес, навстречу нечисти. Слабые существа тут же уступали ее воле, даже не нужно было ничего говорить и лишних усилий прикладывать. Духи посильнее сопротивлялись. Они не хотели терять свободу, ведь за долгие годы привыкли делать все, что захотят.
Несколько длинноволосых девушек с давно увядшими венками на головах осторожно приблизились со стороны поселения. Зов оторвал их от игр на лугу. Мера потянулась к ним своей волей.
— Подчинитесь или сгиньте навечно!
Мавки испуганно сжались, опустили головы, опасливо косясь на горячее острие меча. Лишь одна из них упрямо вздернула подбородок, никак не желая уступать чужой силе.
— Всю жизнь… подчинялась… — скрипнула она злобно. Каждое слово давалось ей с трудом — силы уходили на то, чтобы противостоять натиску колдовства. — Отцу подчинялась… боярину… солдатам… Не желаю больше!
Мера чувствовала своим колдовским чутьем, как велика злоба мавки. Что эта злоба больше страха, и не удастся столь растревоженную душу усмирить. Тогда Мера подступила к ней, не отрывая взгляда от своевольных горящих глаз, и пронзила грудь мавки. С шипением и паром, будто попал под воду, клинок вышел из спины, а нечисть покачнулась. До последнего не отводила взгляд, пока в конце концов он не потух, затянутый вечным мраком, а призрачное тело ее не рассыпалось пеплом.
Ее смерть — окончательная — откликнулась в сердце болью. Такой, словно это ее сердце только что пронзил меч. Такой, словно это она вот-вот утонет во мраке до скончания времён, растворится, угаснет, как гаснут искры костра, чья жизнь длится не больше мгновения. И мавки заплакали, попятились испуганно от новой хозяйки. Мера жалеть их не собиралась.
— Запрещаю вам всем выходить за пределы леса и нападать на людей. Ослушаетесь — я без жалости отправлю в забвение.
Девицы лишь ниже склонили головы, прижались друг к дружке. Мера чувствовала, что их страх пока что главенствует над желанием быть свободными и над жаждой человеческих жизней, но вполне возможно, что со временем он начнет угасать. И тогда вновь придется напомнить им, вновь показать свою волю.
Ничего. Княгиня готова была хоть каждую ночь бродить по лесам, лишь бы нечисть не забирала больше людей, лишь бы на сердце не ложился груз новых смертей.
Мера оставила плачущих мавок позади. Под ногами хрустели сухие листья и ветки, сосны протяжно скрипели под ветром и изредка кричали ночные птицы. Густая тьма собралась под кронами, колючая, наполненная шепотом и опасностью. Но Меру больше не пугала эта тьма. За ее силой стоит нечто куда опаснее, куда темнее и холоднее.
— Подчинись или сгинь! — предлагала она каждой встреченной нечисти.
Лесавки, лоскотухи, ауки, нагие молчаливые духи детей игоши — все склонялись перед ней. А тех, кто не желал терять свободу, Мера без колебаний приговаривала к вечности во мраке Нави. Клинок давно уже был едва теплым, однако одного его вида, одного ощущения окончательной смерти хватало, чтобы добавить угрозе веса.
Чем дальше шла Мера, тем меньше встречала сопротивления. Чужая боль отдавалась в их душах, чужой страх, что непокорные испытали перед самым концом.
“Ты бессердечная, хозяйка”, — плакала вместе с остальными ночница, но продолжала делиться навьей силой. По-другому не могла: узы договора связывали ее волю ничуть не меньше, чем растущая власть Меры.
Вдруг из чащи донесся низкий раскатистый гул. Треск, с каким могли бы ломаться деревья. И удары, каждый из которых отдавался дрожью земли. А может, то были шаги…