–
Он ждет.
Проходит мгновение, и Хьил, прежде чем снова посмотреть ему в глаза, бросает быстрые взгляды направо и налево, будто Рингила сопровождают телохранители. Но в конце концов князь-оборванец все же смотрит в лицо гостю и, даже если видит что-то в его глазах – или не видит, – решает об этом молчать. Вместо этого он слегка кивает, как человек, принимающий плохие новости, которых давно ждал.
–
А потом он указывает большим пальцем себе за спину с искусно разыгранной небрежностью, словно о чем-то вспомнил в последний момент.
– Но твои друзья останутся в темноте.
Рингил не оглядывается. Если Хьил-Бродяга, князь и колдун, может играть в эту игру, она по силам и ему.
Но когда новый холодок пробирается по спине, он без тени сомнений понимает, что увидит, если обернется. Он это знает, потому что уже видел, когда в лихорадочном бреду балансировал на грани сознания, лежа на мостовой в Хинерионе, окруженный предсмертными воплями людей Венджа.
Тощий мужчина с лицом в шрамах, орудующий мечом, точно косой.
Здоровяк, сжимающий в одном кулаке тяжелый кузнечный молот, а в другом – болторез с длинными ручками.
Парнишка с оскаленными, окровавленными зубами – из горла рвется рычание, а из грудины торчит арбалетный болт, словно чужеродный железный придаток.
Они стоят у него за спиной в холоде – и теперь он это чувствует, – словно молодые боги. Новейший пантеон, ожидающий рождения.
У костра было тепло.
Покои рабов охранялись.
Харат кинулся обратно в укрытие, проглотив ругательство. В четырех лестничных пролетах ниже площадки, на которой они притаились, были высокие двустворчатые двери вроде тех, что вели в галерею. Через дверные ручки пропущена тяжелая цепь, и три крепких охранника сидели кружком на низких табуретах. Рядом стояли два фонаря, отбрасывая длинные, дергающиеся отблески по всему полу. Тихое бормотание на маджакском, добродушные ругательства – троица играла в кости в пыли. К дверной створке были небрежно прислонены три копья-посоха, и их тонкие, костлявые тени косо ложились на стену в свете фонаря.
– Это что-то новенькое, – пробормотал Харат. – Раньше никто так не заморачивался.
– Так бывает, когда наемные охранники лапают товар, – прошипел Эгар в ответ.
Харат смущенно усмехнулся, и Эгару захотелось его придушить. В нем проснулся зыбкий, беспокойный гнев. Благодаря этому ишлинакскому юнцу ему все-таки придется сделать то, чего он не хочет делать. Снова обагрить руки в маджакской крови, и ради чего?
«Ради чего, Драконья Погибель? Чтобы побороть скуку, от которой ты с ума сходишь? Чтобы наугад разведать, что где у противника в бастионе, служа Арчет, которая уехала из города?
Или – ох, постой, – может, все дело в зуде из-за Ишгрим, который ты никак не можешь удовлетворить, и ты подумал, что другая тонкая и гибкая наомская шлюшка-рабыня тебя отблагодарит, если…»
Он раздраженно отмахнулся от этих мыслей. Неугомонный гнев усиливался, ища выхода.
«Гребаная молодежь».
В его времена ни один маджак, подрядившийся за деньги охранять рабов, и помыслить не мог о том, чтобы прикоснуться к товару или…
«Ну да, конечно, Драконья Погибель. И братья всегда держались вместе, буйволы приходили на зов, трава была выше и зеленее, а еще никогда не шли эти долбаные дожди.
Возьми себя в руки, старик».
Он с гримасой прекратил мрачные раздумья. Вытащил один из ножей. Присел и прислушался к голосам, доносившимся из темноты внизу. Это был звонкий ишлинакский диалект.
Харат придвинул голову ближе.
– Ты же вроде говорил, что мы не будем связываться с этими парнями.
– Ты же вроде говорил, что помещения для рабов не охраняются и замок можно вскрыть гнутой булавкой.
Юноша опять смущенно улыбнулся.
– Да, но…
Эгар разогнул два пальца на руке, которой сжимал нож, ухватил Харата за воротник и рванул ближе. Прищурился, стиснул зубы. Прошипел, как змея, готовая к атаке:
– Тебе же заплатили, маджак.
Харат вырвался. Отвернулся, облизнул губы.
– Глянь… кажется, это Алнарх там, внизу, – пробормотал он.
– Славно. Тебе же легче будет. Отплатишь за все это дерьмо. Разберись с ним, двух других я беру на себя.
