Хладные легионы полностью

Мандолина умолкает, последние аккорды растворяются в темноте. Разговоры вокруг костра стихают. Длинные, изящные ладони музыканта на мгновение ложатся поверх инструмента. Он медленно поднимает голову, и под широкими полями шляпы открывается лицо. Глаза блестят, отражая веселое пламя костра.

Это он. Никаких сомнений.

– Гость. Надо же. – Хьил грациозно поднимается и отдает мандолину сидящей рядом женщине. Он говорит на том же языке, что и раньше – болотном наомском с витиеватыми вкраплениями старого мирликского. Он встает, бросает взгляд на горячие искры и трепещущий воздух над костром. – К тому же еще и воин, судя по всему. Подходи ближе, славный господин. При дворе Хьила Обездоленного церемонии не в почете.

Образ, быстрый как молния: в шатре, чьи стены от горящего снаружи костра желтые как пергамент, Хьил обхватывает этими длинными гибкими пальцами член Гила и проводит кончиком языка по…

– Я об этом знаю. Ты меня не узнаешь, Князь-Оборванец?

Заслышав знакомый титул, Хьил упирается руками в бока и чуть склоняет голову набок.

– Не узнаю ли? Для этого сперва не мешало бы разглядеть тебя при свете.

Два десятка пар глаз глядят на вновь прибывшего – тем, кто сидит у костра с его стороны, для этого пришлось повернуться боком. Рингил любезно шагает вперед, не забывая держать руки на виду. От желания сделать пируэт все зудит внутри – и, странное дело, укус на животе уже не болит. Внезапно подступает смех.

Музыкант, узкобедрый и длинноногий, обходит костер, грациозно пробираясь сквозь сидящих. На его лице щетина, на подбородке виднеется крошечный шрам, который он трет, когда испытывает любопытство. Приблизившись к Рингилу, он обходит его по широкой дуге, не забывая держаться вне досягаемости клинка. Обхватывает себя руками чуть ниже груди, словно обнимает.

Трет шрам на подбородке.

Качает головой.

– Нет. Я бы запомнил это лицо. И этот здоровенный меч. Я тебя не знаю, друг.

Рингил улыбается.

– Зато я знаю тебя.

– Ну, поскольку мы тут блуждаем на серых окраинах мира, любой продрогший призрак, желающий найти место у огня, мог бы сказать то же самое. – Однако в глазах под широкими полями шляпы пляшут те же искры любопытства и неуемного озорства, которые помнит Рингил. – Убеди меня.

Рингил поднимает руку, сгибает большой палец и мизинец в кольцо, как учили. Слова из икинри’ска готовы сорваться с его губ. Он произносит их несколько резким шепотом, и слоги будто оставляют позади крошечные карманы холодного воздуха. Один из псов, лежащих у костра, навостряет уши и странно на него смотрит. Позже кое-кто будет клясться, что видел, как по древней, потрескавшейся каменной площади пробежала темная рябь. За пределами озаренного костром пространства волнуются злые тени.

Улыбка сползает с лица Хьила.

– Кто тебя этому научил?

– Ты.

Теперь беспокойство Хьила переходит на мужчин и женщин у костра. Возможно, они на каком-то животном уровне ощущают то же прикосновение, что и собака. Или все дело в том, что их предводитель внезапно сделался крайне серьезным.

– Икинри’ска – не набор трюков для дешевого представления, – тихо говорит Хьил. – Я бы не стал учить этой науке шарлатана.

– Ты сам попросил убедить тебя.

– Меня это не убедило.

– Ну ладно. В своем шатре ты держишь статуэтку женщины из белого мрамора с трещиной в голове. Примерно такого размера, очень красивая и, судя по всему, очень старая. Ты нашел ее на болотах еще мальчишкой. Забрел далеко от каравана дяди и заблудился. Странный палевый волк будто преследовал тебя, но когда ты…

– Хватит. – Хьил сглотнул. – Ты пришел из моего будущего, чтобы рассказать о моем прошлом. За тобой тянутся темные отголоски, словно вихри ила за сетью. Кто ты такой на самом деле?

– Голодный путник. И замерзший. В прошлый раз твое гостеприимство не было столь осмотрительным, Князь-в-лохмотьях.

– Это если поверить тебе на слово.