–
Рингил осторожно кивает.
–
Коготь уходит из-под его челюсти, легко движется вдоль щеки и отодвигается прочь. Рингил пытается встать, но быстрый хлопок по плечу его останавливает. Он снова ждет. Тварь опять откашливается, хотя теперь Рингил не уверен, что у нее есть горло.
– Что ж, мерроигай о тебе высокого мнения. И мне не хотелось бы, чтобы на этом перекрестке ты подумал про меня плохо. Все в той стороне.
Одна рука костяного цвета проносится через его поле зрения, словно лезвие ножниц, и указывает направо.
– Что в той стороне?
– То, что ты ищешь, герой. Краткий отдых – и выход отсюда.
Он забыл про мерцающий огонек на горизонте.
Тот появляется вновь, ярко сияя справа от тропы, будто кто-то отдернул невидимую завесу, прикрывавшую его до сих пор. Рингил мог поклясться, что огонек был гораздо дальше. А может, дело в том, что небо – ввиду непостижимых циклов и погодных особенностей – начало темнеть, поскольку приближается здешнее подобие ночи.
Рингил идет по дороге, которая выглядит все более четкой: теперь она достаточно широка для крестьянской телеги, и он видит древние колеи там, где поколения этих самых телег оставили след. Звук его шагов порождает над болотом странное эхо, и все время кажется, что чей-то взгляд щекочет затылок, будто в любой момент зазвучат другие, поспешные шаги, перебивая его собственные, и тварь с перекрестка догонит, встанет за спиной, разинув нечеловеческую пасть, опять развернув когтистые лапы, внезапно решив, что грубость Рингила и приставленный к горлу драконий кинжал прощать нельзя…
Вместо этого широкая тропа ведет его среди руин города; продуваемые ветром террасы, полные развалин; обломки колонн; огромные покосившиеся плиты мавзолея, испещренные рядами символов, которые он не может прочитать, но при одном взгляде на их высеченные резцом стройные ряды им овладевает дрожь, которую не объяснить ни лихорадкой от паучьего укуса, ни пасмурной болотной погодой. Слева появляются ступеньки – широкие и неглубокие, от возраста истертые и похожие на неровный, оплывший воск, будто стекающие к дороге, по которой он идет. Рингил смотрит, куда они ведут, и огонек костра словно подпрыгивает, оказавшись на самой вершине и на фоне неба, которое, вне всяких сомнений, темнеет. Он слышит, как кто-то перебирает струны, люди смеются и чей-то неумелый голос пытается петь.
Он поднимается по ступенькам, идет на эти звуки, ощущая смесь облегчения и странной тоски оттого, что облюбованную призраками дорогу приходится оставить позади. А когда, достигнув вершины, он оказывается на плато из потрескавшегося белого камня, которое выглядит так, словно когда-то было полом храма с колоннами или рыночной площадью; когда видит, что посреди плато стоят повозки и весело пылает большой костер, у которого собралась компания пестро одетых мужчин и женщин, он необъяснимым образом застревает среди теней на границе площади, не в силах двинуться дальше.
Первой его замечает женщина. Она несет флягу с вином, уперев ее в бедро, вокруг костра и обратно к одной из повозок, отмахиваясь от похабных шуток мужчин, которые с веселой неуклюжестью делают вид, что пытаются ее схватить; на миг отвернувшись от огня, она видит Рингила. В тот момент, когда их взгляды встречаются, он видит себя таким, каким наверняка предстает в ее глазах: изможденным, закутанным в черный плащ и молчаливым, с эфесом Друга Воронов за спиной.
Вместо того чтобы завопить от неожиданности, она говорит:
– Хьил, у нас гости.
Рингил слышит имя, когда оно плывет над костром к своему владельцу, узнает архаичный болотный диалект наомского, на котором говорит женщина, и ощущает внезапное подрагивание в паху и беспокойство в голове. Там, на краю озаренного пламенем пространства, сидит кто-то в шляпе с широкими полями – ссутулившись, перебирая струны мандолины с изящной шейкой, что лежит у него на коленях…
Рингил щурится. «Этого не может быть… или может?»
