На счастье, ничего объяснять мне не приходится: как раз в этот миг Костяха громко объявляет, что пора сделать привал, «А кому не мило, тому в рыло», и вокруг нас снова становится ужасающе людно и шумно.
Три бабы, которые шли за нами, не приближались к нам на привале, сделали остановку в сотне шагов ниже по склону. Отдых был коротким, лишь отдышаться, попить воды, подставить лицо колючему солнцу, послушать крики серых птиц и отчаянно захотеть просидеть так долго-долго.
После привала мы сворачиваем к другой горе, более крутой, и становится ясно, зачем потребовалась небольшая передышка: теперь путь идет вверх, дороги никакой нет, мы взбираемся по голым скалам, некоторые из них – глянцевые, скользкие, другие – выщербленные пылью и ветром. Под ногами то и дело пробегают жуткие красно-бурые многоножки величиной с гадюку, бабы и дети от них поднимают визг, а Костяха немедленно заявляет, что «Глотки широки, как котлы, а сердца – с мыший нос». Тень же приходит в кошачий восторг. Он бегает за многоножками вприпрыжку, пытается играть с новыми ползучими друзьями и ничуть не расстраивается, когда они прыскают во все стороны и пропадают в расселинах, напуганные его дружелюбием. Одну многоножку он в конце концов ловит, в порыве игривости прижимает лапами так, что давит до смерти. Обиженно обнюхивает, осторожно лижет, чихает и уходит, положив тельце на валун – видимо, показывает остальным, что бывает, когда играешься с дракошками.
– Зачем вот эти идут с нами? – тихо спрашиваю я Медного, кивая на спины мужчины и варчихи.
Бабам и детям очень трудно на этом подъеме, потому идем мы медленно, и я способен говорить, а не только думать о том, как бы не рухнуть без сил.
На привале женщины явственно сторонились варчихи, а мужчину рядом с ней вообще словно не замечали, и я теперь понял, что тоже почти не смотрел на него. Терялся он рядом с ней, ага.
Медный щурится в их спины, а я добавляю:
– Дурная какая-то пара. Как они вообще… – машу рукой, не в силах выразить все чувства и вопросы, которые вызывают эта варчиха и человеческий мужик.
– Им просто нужно уйти из Подкамня, – равнодушно поясняет Медный. – Ты ж там был. Ты ж знаешь, нельзя мешаться варкам с людьми.
– Не знаю я ничего, – огрызаюсь сердито, как будто это чароплёт виноват в том, что я – не Птаха и не Дубина, которые вечно всё про всех знают не понять откуда. – Знаю, что нет там полуварок, да и всё.
– Ты как с Мухи сверзился, – тянет Медный, совсем как Птаха приговаривала, бывало. – Варочьи духи не позволяют им мешаться с людьми, потому как тогда быстро не останется чистых варок, все они измельчают и лет через сто домешаются до чистых людей. И чего тогда делать варочьим духам?
От такого поворота я даже спотыкаюсь. Никогда не думал, разные там духи у людей и варок или одинаковые, знал лишь, что в Подкамне они есть, но варки не очень на них оглядываются. А вот поди ж ты.
Быть может, осеняет меня, привычные духи, как в Полесье – они вообще не варочьи, а пришедшие вместе с людьми из других земель. А у варок есть свои собственные, только другие. Чего делают эти духи с варками, которые мешаются с людьми – я не спрашиваю. Много чего могут сделать духи, много чего могут сделать другие варки, которые не хотят, чтобы эти самые духи сердились, и лучшее подтверждение этому – что в Подкамне не встречается полуварок, а вот эта парочка впереди нас – она убегает в чужие края, и лица у них такие, словно за ними гроблины гонятся. А может, и вправду гонятся?
Я не мог понять, почему Костяха взяла с собой их, а не еще одну бабу с ребенком, но Костяха-то, похоже, как раз бабу с ребенком и взяла. А женщины сердятся на варчиху, потому как из-за её любовных приключений кому-то из них пришлось остаться в поселении на плато.
Значит, Гном точно не из Подкамня, понимаю я, ему бы просто не позволили там появиться на свет, ну или удушили бы в раннем детстве. Значит, его родители тоже сбежали куда-то, а потом… потом была война, и Гном остался один.
Выходит, не зря наши наставники держали его подальше от варок, отправляя куда угодно, только не на север. И канцелярия тоже всё понимала. Они не свои тайны стерегли, как мы с Гномом думали прежде, они его оберегали от соплеменников.
Но теперь-то Гном в Подкамне! И это я его туда отправил!
Костяха объявляет привал еще засветло. Из тех баб с детьми, которые шли следом, не осталось никого – отстали, повернули обратно, переломали ноги, сиганули вниз? Я не знаю, не видел, я остаток дня провел в панических планостроениях и ничего толкового не придумал.
Скалистые горы снова сменились травянисто-лесными. Мы обосновываемся на поляне, которую явно часто используют для стоянки: отполированные задницами бревна вокруг костровых ям, основательных, выложенных камнями, вытоптанная земля, там-сям валяется шелуха и обглоданные птичьи кости.
– Дневка торговцев, – негромко поясняет мне Медный.
– Торговцев? – переспрашиваю. – Я думал, тут вообще никто не ходит.
