Он указывает на что-то подбородком, я оборачиваюсь поглядеть. Мы пришли с юго-востока, а на восток от этой дневки стекает тропа, широкая, хоженая.
– Дальше нам будут попадаться и тропы, и торговцы, – обещает Медный. – С утра вон ту гору обойдем, потом долгий-долгий пологий спуск – и пойдут поселения, а то и городишки.
– Чего сидеть, чего? – бормочет варчиха. Она не садится, ходит кругами за спинами остальных баб. – Идти надо, идти!
– Не спеши, коза, все волки твои будут, – брюзгливо бросает ей Костяха, и варчиха втягивает голову в плечи, услыхав в её словах непонятный мне упрек.
Её мужчина обосновался поодаль от бабского кола, неспешно выкладывает из котомки покрывало и снедь. Костяха отворачивается и громко начинает всем пояснять, как пройти к источнику за водой. Мы с Медным понимаем, что это она нам объясняет: бабы едва ли могут встать и еще куда-то идти. Они выглядят измотанными, осунувшимися, лица их покрыты пылью, они или безучастно сидят-лежат у одного из кострищ, или с шипением растирают ноги. Даже дети, что с утра неугомонно носились вокруг – тихие и вялые. Замечательно, теперь я почти рад их видеть.
Немного переведя дух, мы с Медным идём за водой. Тень следует за нами, он чем-то обеспокоен или просто насторожен – не могу понять. Принюхивается пытливо, что-то ищет и не находит в воздухе, потом вдруг враз теряет к поискам интерес и, коротко взмякнув, пропадает среди деревьев. Охотничек.
Мы с Медным идем вдоль леса к приметной одинокой рябине. Близ неё камнями обложен источник, вода течет по их гладким бокам, на краях густо растет мох.
Меня всё жуёт тревога за Гнома и Птаху. Может, их уже и на свете нет, как Дубины, а я узнаю об этом вот так же, мимоходом, случайно! – или не узнаю вовсе…
От этого мне становится по-настоящему не по себе, даже мурашки бегут по спине. Я вдруг соображаю, что когда вокруг тебя никого нет – это не так уж здорово. И не так уж сильно я хочу быть один, как мечталось мне все годы в обители. Если подумать – всю жизнь рядом со мной кто-то вертелся, не столь часто мне доводилось бывать в полном одиночестве, чтобы понять, действительно ли именно этого я хочу.
Некому на свете тревожиться обо мне, кроме Гнома и Птахи! И я ни о ком на свете не тревожусь, кроме них! Как я буду без них? Этот вопрос пугает куда больше, чем то, что Птаха, кажется, ждет меня в Подкамне.
Пусть лучше ждет.
– Чему ты обучен, чароплёт? – спрашиваю я, подставляя баклагу под ледяную струю воды, стекающую по камням. Может, Медный чем-то поможет?
Пальцы в ледяной воде тут же немеют. Жалко, нельзя голову подставить под эту струю.
– Я не так много умею, – помедлив, отвечает Медный. – Умею понять, в какую сторону идти, чтобы встретить людей, не каких-то определенных, а вообще. И деньги оброненные вечно нахожу.
Я жду, глядя, как вода плещет в баклагу и на неё. Когда одна наполняется – подставляю вторую. А Медный всё молчит.
– И? – с нажимом спрашиваю я.
– И всё.
– Не ври. Ради этого никакое племя тебя бы не приютило, и морда у тебя больно самоуверенная.
Медный вздыхает, садится у источника, трогает мокрые камни и смотрит на свои пальцы так, словно удивляется, что они тоже стали мокрыми.
– Вообще-то меня начали обучать как помощника воинов. Но именно
– Ничейцы тебя взяли, а потом ты выжил, значит, что-то да можешь.
Он поднимается на ноги, отряхивает штаны. В своей нарядной одежде в горах он смотрится так же нелепо, как в застенке, и, хотя вещи на нём уже не только мятые, а местами и протертые – всё равно у Медного такой вид, будто он по чистой случайности оказался среди всех нас.
Кого именно «нас» – я объяснить бы не смог.
– Я рассказал о том, что может быть важным для тебя: я выбираю верные направления чаще, чем неверные, и могу быть неплохим кладоискателем. Остальное тебе ни к чему. В Хмуром мире я ничего не умею, а в солнечном ты не сражаешься. Ты не наёмник.
– Я – наконечник стрелы, разящей зло, – произношу одними губами. В этот миг сама мысль, что меня можно сравнить с наёмником, кажется кощунственной, липкой. – Я вершу справедливость.
Вода давно наполнила третью баклагу и переливается через край, весело плещет на каменные уступы. Медный поднимает другие две баклаги:
– Пойдём уже, вершитель.
– И проснулась я средь ночи, прям как толкнул кто, а она склонилась надо мной, рубашка белая, космы торчком, и бормочет: «Ну зачем ты это делаешь, зачем, ты ж ведь хорошая девочка…»
Дети слушают варчиху, раскрыв рты и прижимая ладони к щекам. Все трое непосед сидят перед ней, два мальчишки и девчонка, так что нам пока тихо будет.
