Отец, обращаясь куда-то к небу, взвыл нечто длинное, матерное, грязное и заковыристое, даже повидавшую на своем недолгом веку всякое девочку пробрало до шока, потом долго выкрикивал вверх нечленораздельные обвинения, бил себя кулаками в грудь, проклинал Лилиану, а еще потом отвез дочку к себе на дачу и там они вместе - папаша с горя, а дочка от радости, что выпивка даровая и отрабатывать не надо - квасили до утра. Он все расспрашивал Аэлиту о ее жизни, плакал пьяными слезами и снова крыл бранью и проклятьями эту гадину, ее мать.
Утром он велел дочери из дачи не высовываться и исчез. Скоро появился, забил холодильник продуктами, приказал опять-таки носу на улицу не высовывать и укатил на своей тачке.
Аэлита на улицу и не рвалась, благо напитков был полон бар, а девочку ничего другого не волновало. Очень скоро отец позвонил и объявил: правды все равно добился, и дочка (уронил это слово и самого аж перекосило) едет в Америку с хорошей семьей. Потом приехал папашин водитель (самого дергало еще разок постоять перед девочкой) с чемоданом и деньгами на дорогу и первое время и отвез в аэропорт, чтоб отец больше никогда не слышал о такой дочери. Так Аэлита оказалась в Калифорнии.
Когда деньги закончились, а "хорошая семья" вышвырнула ее на улицу, четырнадцатилетняя девчонка сперла в магазине бутылку, потом другую, третью, - и, наконец, попала в полицию, оттуда - в детдом, другой... Очень скоро, и году не прошло, кривая дорожка привела Аэлиту на принудительное лечение в филиал для малолетних алкоголиков при агентстве, где она до лучших времен и обосновалась.
У Фианы сжималось сердце всякий раз, стоило ей только подумать о девочке. Несколько раз даже мелькала мысль удочерить Аэлиту, но что она могла ей дать, практически взрослой женщине? Предъявить Яшку? Или всех остальных? Так одного Цыгана с лихвой...
Тот, кстати, звонил уже несколько раз, интересуясь, когда же Фиана закончит с психами на стороне и вернется в резервацию. Конечно, он пил и, разумеется, это начинался запой. Фиана хорошо знала замашки любимого и легко разгадывала оттенки его голоса.
Она не могла на работе общаться с цыганом долго, но и вовсе прекратить связь полностью не могла, хоть и прекрасно понимала: подлый тип вьет из нее веревки и все это ей на фиг не нужно.
Звякнул телефонный будильник, давая знать, что отдых окончен, пора возвращаться. Фиана нажала ступнями на подставку для ног, та послушно поддалась вниз, заставив спинку подняться. Кушетка вернулась в состояние кресла. Женщина встала.
Аэлита заплакала, как только вошла, и это было ее нормальной реакцией на терапию.
- Больше всего я презираю свое имя! - начала девочка.
Фиана вспомнила, как ненавидела свое.
- Не хочу зваться... - бедняжку передернуло.
Сессия прошла, как всегда. Девочка то плакала, то рыдала. И говорила: не хочет жить, недостойна, считала смерть избавлением, да только не знала, как покончить со всем этим безболезненно и наверняка.
- А твои родители достойны жить, как ты думаешь? - спросила Фиана.
- Они даже сдохнуть недостойны! - с жаром воскликнула Аэлита.
- А тот... негодяй, который тебя, четырехлетнего ребенка... И все остальные, которые потом? - настаивала Фиана.
- Тоже.
- Однако, живут как-то.
Потом Лапни вспомнила классическую киношную историю девочки, которую мучила и изводила мамаша-чудовище. Аэлита выслушала с живым интересом, но сказала, что посмотреть фильм не хотела бы.
- Еще бы, - подумала Фиана. - Tак близко, так страшно, хоть бы никогда не существовало такой классики ни в искусстве, ни тем более, в реальности.
Вслух она отчеканила: - Ты ни в чем не повинна, - фраза тоже из какого-то фильма, единственная, была сейчас к месту. Повторением этой фразы Лапни заканчивала все сессии.
Каждая жертва отзывалась на вердикт по-своему.
Аэлита напряглась.
- Это все случившееся с тобой виновато.
Аэлита зябко повела плечами.
- Ты красивая и умная девочка.
- Я дура и урод, - возразила та.
- Неправда, - Фиана некоторое время смотрела ей прямо в глаза, а потом неожиданно сказала: - Как по-твоему, я дура и урод?
- Это же я о себе...
- А мне моя мама тоже когда-то внушила, что я недостойна даже дышать... И я долго держала себя в тупых уродинах... Но поняла, наконец, что очень-очень несчастные мамы заставляют своих дочерей принимать себя за уродливых дур для того, чтобы самих себя не относить к очень несчастным. К сожалению, нам с тобой достались именно такие мамы. Мы в этом не виноваты, нам просто не повезло, понимаешь? Но нам больше не надо слушать их голоса, когда они начинают свои песни у нас в мозгах, а необходимо твердо зарубить себе на носу, что мы красивые и умные. Понимаешь? Старайся думать о себе только хорошее - и все получится.
Что получится, - думала сама. - Что там еще может получиться!
Аэлита кивала и снова плакала. Фиане хотелось утонуть в слезах. Или лучше завыть. На Луну, в небо... Или провалиться сквозь землю...
Клиника гинекологии занимала весь первый этаж соседнего дома.
Первым долгом Дину поставили на весы. Слава богу, не набрала.