– Пример? Изволь! Однажды в Петербурге он взялся смело утверждать, что мы, русские, более прочих подвержены чревоугодию и суевериям. Его доводы были спорны, однако в одном он был прав: святой Николай для нас более почитаем, нежели все другие, вместе взятые. Он потешался над нашей истовостью в религии и утверждал, что наши обычаи – это по сути пережитки язычества. Для тебя объясню: у нас каждый входящий в дом сперва иконе кланяется, а уж потом приветствует хозяина. Он считает, что мы не молимся богу, а поклоняемся святому Николаю, обращаясь к нему со своими нуждами. Казанова также утверждал, что наш язык ругателен, поскольку берет своё начало от языка татар. От его внимания не ускользнуло, что богослужение отправляется у нас на каком-то непонятном языке, и он недоумевал, что наши прихожане слушают проповеди и бормочут молитвы, не понимая ни единого слова. Казанова не боялся утверждать, что наше русское духовенство проделывает это специально, почитая перевод на русский богословских текстов кощунством, и что делается это ими для своей выгоды, для сохранения их власти.
– Да, я давно поняла, почему в Европе вашу церковь называют ортодоксальной. Однако же, вернемся к Казанове. В дальнейшем вам не приходилось встречаться?
– К счастью, нет.
– Довольно странно, что он не искал с тобой дальнейших встреч…
– После виктории в Чесме флот наш так ни разу и не попытался пройти Дарданеллы, о чем мы тогда мечтали, а посему и услуги Казановы мне бы не пригодились. Помнишь, я говорил, что он заверял, что без его помощи нам Дарданеллы не пройти? Я же смею утверждать, что неудача наша произошла вовсе не из-за его отсутствия на моем корабле. Уверен, что и он со мной согласился бы – Чесменская виктория повергла в шок Европу и без Дарданелл.
– Каких же ещё тебе викторий нужно, чтобы ты успокоился наконец?
Алехан встал из-за стола, подошел к Корилле и нежно поцеловал её обнаженное плечо.
– Никаких, дорогая. Домой хочу. К себе на родину в Москву хочу. Все эти безумно жаркие ночи в Пизе думаю только о нашей российской прохладе. Какие запахи земли после дождя, а летний воздух какой! Казанова уверял, что самая бедная деревня Европы кажется чудом роскоши в сравнении с русскими селениями. Наверное, он прав. Но знаешь, какой летом вид у нас с Федором в имениях в Хатуни, а?! – граф причмокнул. – Это тебе не Гатчина, что в Петербурге. Это много лучше Гатчины, что у Гришки имеется! Места сухие, поля скатистые, рощ много. А леса какие: и дровяные, и строевые тебе пожалуйста, воды ключевые хорошие! Дунайка совсем недавно с братом нашим Владимиром получили отставку у матушки по слабости здоровья и перебрались к Москве поближе: строиться намерены. Пишут мне, что ждут – не дождутся.
Граф стоял подле нее с опущенными руками, поджав кулаки, и походил на послушного ребенка.
– А ты когда был в Москве в последний раз? – Корилла тепло смотрела на Алехана и, казалось, представляла себя, босоногой, ступающей по влажной от росы траве.
– В прошлом году зимой приезжал в Москву осматривать свои владения. За Чесменское сражение матушкой мне было пожаловано четыре тысячи душ дворовых крестьян в тех уездах, где сам изберу. Мне тогда приглянулись земли дворцовой Хатуньской волости. Одному-то мне куда это всё? Так я братьям своим Федору да Владимиру часть своих владений подарил. Места красивые, и от Москвы не далече. Да и в самой Москве у меня много участков прикуплено за годы после Чесмы. Последний раз в 73-м году летом я в Москве в коллегии экономии приобрел большой надел на берегу Москвы-реки неподалеку от Новодевичьего монастыря. Нет слов передать тебе, какой оттуда вид на город открывается! Жаль, что ты этого благолепия не видела, но ничего – вот отстроюсь, увидишь наши красоты.
– Уж не зовешь ли ты меня туда жить? Разговор ты завел, боюсь, неспроста!
– Прости уж, скажу честно: разговор я завел не за тебя, а за свою тоску по дому. Богат я с избытком и мир посмотрел, а дома своего у меня до сих пор нету. Всё как-то по высочайшему повелению мне жаловались дома то в Петербурге, то в Москве, а так, чтобы гнездо родовое – не посчастливилось. Мы, Орловы, детей любим, мечтаем, чтобы их много было. Ежели жену выбирать буду, то не красивая, а добрая мне нужна, чтобы свет от её улыбки шел. Ах, кабы добрая встретилась на моем пути! – граф мечтательно поднял глаза к потолку, взывая к Богу о помощи.
– А меня в жены ты брать всё не решаешься, или уже передумал?
Граф пожал могучими плечами и нервно потер ладонями краснеющие щеки. Помолчав, он тихим голосом ответил:
– Порой мне казалось, что нам с тобой для соединения наших судеб воедино остался всего один шаг. Тосковал без тебя, всегда мне тебя мало было. А потом смирился, рассудок стал говорить, а не сердце. Ладно всё у нас с тобой было, и есть до сих пор.
Корилла от нахлынувшей грусти опустила глаза и смотрела себе под ноги. Слегка вздохнула и покачала головой, как будто в душе не соглашалась с графом.
