– Худое, значит, чуешь? Сейчас вот это враз почуять можешь.
Матросы затихли. Из кабинета снова стал доноситься едва различимый женский голос. Два бывших матроса, вытянувшись в струну, замерли в ожидании скорых ордеров графа под непременный звон колокольчика, но из-за высоких дверей их звать никто не торопился.
Теперь Корилла громко выкрикивала, бросая в воздух тяжело переводимые на родной язык графа крепкие тосканские выражения. Орлов всё время пробовал понять, что она говорит и отчего так бранится. Лишь однажды он уловил в бабской скороговорке несколько знакомых слов:
– Лошадок… лошадок… лошадок он любит арабских! Сам ты – жеребец деревенский!
Утром звонила бабушка. Звонила просто так, от скуки. «Merde!» – первое, что непроизвольно сорвалось с моих губ. Снова пришлось, сдерживая зевоту, мягко напоминать ей, что когда зимой в Москве куранты на Спасской башне пробивают полдень, здесь, на Лазурном берегу, только занимается рассвет. Что поделаешь, не помнит она ни хрена. У них там всю неделю стояли крепкие морозы. Снегу намело столько, что даже во двор не выйти, чтобы хлеба купить. Конечно, я всегда прощаю деду и ей эти их ранние звонки. Люди они славные, но неисправимо старомодные, из тех русских, кто за границей никогда не был и не рвется. И живут они до сих пор в своей двухкомнатной «хрущевке» на Молодежной. В тех апартаментах, что остались от моих родителей на Юго-Западной, они жить отказываются, предпочитая коротать свои однообразные дни по старинке на крошечной кухне, слушая радио по утрам и наблюдая застывшим взглядом, как падает снег за окном. Они все ждут прихода весны. Я хотел им сказать, что живу теми же чувствами, но вдруг осознал, что это не так. То ли я совсем забыл наш московский вьюжный февраль, то ли просто чувство приближения весны меня покинуло. Виной тому, наверное, моя скучная жизнь в Ницце, лишенная каких-либо ожиданий. Здесь на Лазурном все так живут. Я тоже стал совсем, как они. В Москву я приезжаю только в мае, и то ненадолго, чтобы помочь моим старикам перебраться на дачу и пожить там вместе с ними пару недель, налаживая их нехитрый быт. Они обижаются, что видят меня редко, а я безуспешно продолжаю уговаривать их хоть разок приехать ко мне. Однако они боятся летать самолетом, и у них нет загранпаспортов. Иной раз мне кажется, что это лишь отговорки. Они все время просят привозить им фотографии Вильфранша, и с интересом рассматривают глянцевые картинки, прижавшись друг к другу седыми головами и напрягая подслеповатые глаза. Наверное, этого для них вполне достаточно. Я все время боюсь за них, но к счастью этот ранний звонок бабушки говорит о том, что все у них в порядке, только иногда мучает давление.
– У меня здесь все пока тоже тип-топ, – доложил я, – разве что пасмурно и дождливо.
Хотя неожиданно для многих утро наступило теплое и сухое, такое, какое накануне предсказывала мне Клер. Я не поверил ей даже тогда, когда ее с оптимизмом поддержали пухлые коралловые губы темнокожей француженки, вещавшие вчера вечером на экране «TF 1» о прогнозе погоды на предстоящий уикенд. Однако сегодня после продолжительных ливневых дождей с грозами ветер с моря совсем стих. Теплый воздух, насыщенный запахом весенних цветов и хвои, пробуждал у меня приятные воспоминания. Солнце на безоблачном небе к полудню стало светить совсем по-летнему.
Я сдержал обещание и ехал на ланч в машине с откидным верхом в сторону старой Ниццы, туда, где жила Клер со своими родителями. Пальмы вдоль дорог отбрасывали ласковые тени, а солнце припекало затылок. Я никогда не испытывал радости от хождений в гости к малознакомым людям, особенно к французам, при каждом удобном случае не забывающим помянуть о своей богатой родословной. Может, это у меня ещё и потому, что самому хвалиться особо нечем. Тогда о чем, спрашивается, мне было с ними говорить? О несчастной России и загадочной русской душе? Дружеские посиделки, где каждый считал своим долгом подробно изложить свою точку зрения на текущие события, лично для меня обычно являли собой довольно обременительное времяпрепровождение.
Глупая натянутая улыбка не сходила с моего лица всю дорогу то ли от смущения, то ли от пошлых мыслей, что помимо воли роились в моей пустой голове. Я следил за указательными знаками и резко повернул вправо в сторону старинного кладбища Кокад, в район некогда шикарных русских вилл, утопающих в зелени. Мой юркий Пежо легко проскользнул в сутолоке машин в узких переулках тихой Ниццы и оказался у решетчатых ворот, помеченных табличкой с номером 12. Черная краска на старых воротах давно облупилась, и на кованых ручках кое-где проступала застарелая ржавчина. Клер, радостно улыбнувшись и помахав в приветствии тонкой ручкой, сама открыла мне, и я заехал на стоянку возле роскошного особняка.
