– Не против буду совсем. Я тебе раньше говорил, что сын у меня есть, уже совсем взрослый. Год прошел, как сержант лейб-гвардии конного полка. Я по молодости много грешил, нагуляла от меня одна простая женщина, да померла. Сына Александром нарекли, и я его не забываю. Буду жить в Москве, к себе позову. И ты ко мне обязательно приедешь в скором времени погостить. Приму тебя, как богиню, презентами царскими одарю, жизнь покажу нашу русскую. Сам охоту не люблю, но тебя развлеку по-настоящему. А когда «чавеллы» молдавские встанут у меня в поместье на постой, выйдут из своих шатров да запоют, ты заплачешь в моих объятиях. Знаю, сможешь ты оценить красоту цыганской песни. Пир задам в Нескучном, всю Москву напою водкой. К матушке в ноги упаду, чтобы не чинила препятствий твоему скорому приезду, и просить буду покровительства для тебя такого, которого сам заслуживаю.
– По-твоему выходит, резон есть! Чтобы дрожать там от холода вместе с тобой и матушкой твоей?
– Зачем же дрожать? Да, хоть и дрожать, я, поди, рядом буду, согрею тебя, жарко будет! Зябнуть перестанешь враз.
– Согреет он! По субботам будешь согревать, а в воскресенье в церковь отпускать, так что ли? Ты сейчас, хоть и силен как бог, да здоров ли? Всю ночь кряхтел, как старый хрыч да ворочался с боку на бок. Что ж не спалось тебе сладко после того, что у нас с тобой было, или маялся спиной да ногами своими хворыми?
– А вот совсем и нет! Я тебя давеча караулить вздумал, а вдруг проснёшься. А коль пробудиться изволишь самолично, так может, на меня вскарабкаться не побрезгуешь разок?
– Какой же ты ненасытный, неужто и сейчас хочешь того же?
– Хочу, сладкая моя голубушка! Только так хочу, чтобы не обрушить на тебя все мои девять пудов веса. Я зайду к тебе сзади и на ногах своих всё снесу.
– В тебе, дорогой мой граф, давно уже все десять пудов сидят! Живот вон какой наел, глянь еще раз в зеркала кабинетные!
– Значит, согласна ты! – не вопросительно, а скорее утвердительно сказал Орлов и начал развязывать штаны.
– Для отказа причину прежде сыскать надобно! Нынче слово своё ты крепко держишь, всё мне честно, без утайки рассказываешь. И мне выходит, отказываться от своего не пристало. Жарко только, кабы худо тебе не стало снова.
– Не помру, небось.
– Дурной ты, – сказала Корилла, тревожно бросив взгляд на распахнутую дверь в библиотеку.
Орлов перехватил её взгляд.
– Не тушуйся, дорогая, никто нас беспокоить не отважится. Иначе не избежать им грозы!
Тишину кабинета нарушали, перебивая друг друга божественным нежным боем, полдюжины часов, которые мерили каждую четверть и полный час. Они тикали всюду, поскольку были врезаны искусными мастерами в мебельные гарнитуры рабочего кабинета и библиотеки и служили в качестве интересного оживляющего дополнения к кабинетной стойке, секретеру и даже угловому шкафу, а также сияли на стене бронзовым орлом в позолоте. Итальянская поэтесса поднялась со своего стула и, подойдя почти вплотную к столу, попробовала чуть отодвинуть массивное кресло черного дерева с высокой спинкой, но ей это не удалось.
Оно идеально подошло Корилле, поскольку боковые стенки были полыми и позволяли изогнутым подлокотникам, поддерживаемым балясинами и консолями быть отменно устойчивыми и удобными, чтобы за них крепко держаться без страха оторвать их в неподходящий момент. Поэтесса загадочно улыбнулась графу, перед тем как нагнуться. Ей не было нужды надевать корсет под новое, и без того узкое в талии платье, а посему ничто не сковывало её движений. Медальон на жемчужной цепи, что подарил её давеча граф, по-прежнему украшал шею донны, раскачиваясь, точно маятник.
Граф не смог быстро справиться с завязками кружевных панталон на бедрах пылкой итальянки и, опасаясь довести дело до конфуза, пробовал ослабить тесёмки своими неловкими пальцами. Тело графа ломило от приятной истомы и он, прикладывая всё большее усилие и обильно потея, почувствовал, как порвал завязки, и панталоны сами сползли с точеного торса к шелковым ботинкам.
Легкое летнее платье широким веером раскинулось по спине Кориллы, и Алехан тихо произнес себе под нос:
– Дивное диво, а не женщина…
За толстыми тяжелыми дверями, что вели в кабинет графа, уже несколько часов почти неподвижно стояли Изотов и второй слуга в сажень ростом по имени Терентий. Тот с ухмылкой почти шепотом произнес:
– Стало быть, того…
От долгого безделья его в очередной раз потянуло в зёв. Широко разинув рот, и не прикрывая его ладонью, он продемонстрировал Изотову ряд гнилых зубов. Лениво перекрестившись подобием православного знамения, Терентий продолжил шептать Изотову на ухо:
– Куды он лезет. Ему только третьего дня делали кровопускание.
– Она под ним млеет! – сказал Изотов, застегивая накрахмаленный воротничок. – Тебя только, черт шелудивый, не спрашивали, – он посмотрел на Терентия с осуждением. – Чай и тебе граф наш не солон тоже.
– Да я чего, – испугался Терентий, – браниться, боюсь, будет, что не уберегли! Кабы худого не вышло чего?
Изотов почесал бороду и, прищурив глаз, показал Терентию свой здоровенный кулак.
