На его руке сверкал золотой хронограф «Магнум» от Франка Мюллера, привлекая мое внимание, но кичливый итальянец на него даже не взглянул, будто счастливые и впрямь часов не наблюдают.
– Дино, я совсем не хочу вещать на тему древней русской истории как глашатай истины в последней инстанции. Я лишь попытаюсь рассуждать вслух.
– Я понимаю, – успокоил меня Росси, – я вас слушаю.
Он успел выпустить изо рта изрядное количество густого терпкого дыма перед тем, как я произнес первое слово.
– Вы сеньор, были совершенно правы, когда назвали имена наших историков – Татищева и Ломоносова. Именно они первыми рискнули высказать свою версию древней истории России. Сначала Татищев досконально изучил большинство первоисточников, в том числе содержавшихся в Радзивиловской летописи и в списках Нестора. Но когда в 1740-м году он, наконец, был готов издать свою историю, у него ничего не вышло. У нас в России согласия на издание он так и не получил, и даже в либеральной Англии не сумел ничего добиться. За самовольные попытки издания он был уличен в вольнодумстве и ереси. Вплоть до конца своей жизни Татищеву так и не удалось осуществить свою мечту. Только после его смерти под редакцией Миллера были изданы его дневники, но не в авторском варианте, а с многочисленными исправлениями. Крайне удивительно то обстоятельство, что никто никогда до сих пор не видел подлинных рукописей и черновиков Татищева. Так можно ли его назвать родоначальником русской историографии? Пожалуй, но весьма условно. С Ломоносовым было сложнее. Он откровенно противопоставлял свои взгляды на древнюю русскую историю тем версиям, которые были высказаны немецкими историками. Он отвергал «Трактат о Варягах» Байера и диссертацию Миллера на подобную тему, а идею последнего о скандинавском происхождении русского государства, высказанную им в 1749 году в речи «О происхождении народа и имени российского», обругал, назвав его выступление «ночи подобным». Кстати, жалоба Ломоносова в высокие инстанции на засилье немцев в Академии наук и требование превратить Академию в русскую по сути, до Романовых дошли. Однако сенатская комиссия расценила это как бунт черни во главе с Ломоносовым и потребовала предать ученого смерти и лишить его семью всех благ. К счастью, императрица Елизавета Петровна не одобрила это требование комиссии, но жалование ему уменьшили в два раза и заставили просить прощения. Письменный текст обращения составил лично Миллер. Разумеется, Ломоносову, как он ни пытался, до конца жизни так и не удалось издать свою «Древнюю российскую историю», зато на следующий же день после смерти по личному приказу Екатерины II весь его исторический архив был конфискован и передан Миллеру. Через семь лет после смерти Ломоносова Миллер сам издал его «Древнюю российскую историю». В подлинности этой работы до сих пор сомневаются все, поскольку она написана в ключе исторической теории немецких исследователей. Архив Ломоносова так и не был обнаружен нигде вплоть до настоящего времени. Скорее всего, он был уничтожен. Екатерина II благоволила к Миллеру. Рукописную библиотеку стареющего историка она выкупила за двадцать тысяч рублей, по тем временам просто колоссальную сумму. Особым покровительством Екатерины пользовался и Шлецер, бывший слуга Миллера. Он занимался разработкой схемы русской истории под личным контролем царицы. Он тоже стал считаться русским академиком и первоучителем для Карамзина. Все это имело свои пагубные последствия для российской исторической науки. Недобросовестное отношение немецких академиков русской академии наук превратило русскую историю в сатиру. Клеймить русских славян стало традицией. Николая Карамзина убедили, что главное – быть людьми, а не славянами. Он послушно написал историю государства российского с древнейших времен, как этого требовали Романовы, и издал ее в 1826 году. Царский дом буквально канонизировал ее. С этого времени наша история стала доступна для широких кругов образованных славян. Его работа была щедро оплачена Николаем I. Ежегодный пенсион Карамзина составлял пятьдесят тысяч рублей, а после его смерти такую же сумму ежегодно продолжала получать его жена, а затем и его дети.
– Интересно, – подал голос господин Росси, стоя за высокой спинкой моего кресла.
– В общем, да, интересно, – согласился я, повернув голову в поисках хозяина, и добавил, – но скорее страшно.
Думаю, итальянец уловил в моем тоне беспокойство, и в ту же минуту у меня за спиной снова зазвучал баритоном его голос.
– Не надо пугаться правды, мой друг, хотя реальная история – действительно штука страшная.
Его циничность и прямолинейность меня немного задели.
– Вы, верно, сеньор, имеете в виду вашу древнюю историю? – я съязвил, и хозяин это уловил. Слава Богу, что в тот момент он не видел выражения моего лица. Признаться, за мной такое водится, иной раз я бываю неприятным. – Важно, чтобы и вы, итальянцы, не пугались.
– Простите, я не понимаю, – произнес г-н Росси только после того, как обошел кресло и встал передо мной.
