Кстати, я вспомнил, что Александр I тоже говорил и думал не по-русски, а по-французски. В трудную годину 1812 года ему, набожному христианину, вдруг захотелось попробовать прочитать Библию на русском языке, но ему разъяснили, что Библии на русском просто не существует. В Петербурге была Библия только на церковнославянском, и даже её издание было осуществлено в последний раз в 40-х годах XVIII-го столетия во времена Елизаветы – сестры его прабабки. Библия в Зимнем Дворце имелась только на немецком. Ее привезла с собой в Россию его бабушка Екатерина. Свершилось чудо, и после выдворения французов из России усилиями самого императора было предпринято издание Библии на русском языке.
Спустя год, в 1814 году, Александр I был уже сам в покоренном Париже со своим войском и пасхальные дни праздновал вместе с союзниками. К его изумлению в тот год Пасха отмечалась по календарю в один и тот же день всеми тремя христианскими конфессиями. Он воспринял это как знак свыше, и ему пришла в голову мысль об объединении церквей, которая, впрочем, так и не нашла воплощения.
Вместе с Александром I в Париже находился молодой гусар Чаадаев, которому в голову приходили мысли, подобные императорским. Он не стал дослуживаться до высоких чинов, а неожиданно для всех подал в отставку, продал все свое имущество и уехал путешествовать по Европе. Пушкина, который так мечтал поехать с Чаадаевым, в Европу не пустили с формулировкой, что каждый русский дворянин имеет право ехать куда угодно, но государю это было бы неприятно. Пушкину отказали, как потом оказалось, навсегда. Так же полагали, что и Чаадаев больше никогда не вернется. Но произошел редчайший случай – пожалуй, впервые в истории России русский дворянин, надышавшийся свободой Европы, возвратился после 4-х лет отсутствия. В России уже правил новый император Николай I, и все декабристы, к коим относил себя и Чаадаев, были сосланы в Сибирь. В состоянии философского созерцания Чаадаев уединился в имении родственников от всех и вся. Он написал восемь философических писем, обращенных к некоей госпоже. Их читали в списках только близкие ему люди. Пусть и не сразу, но удалось обойти двойную цензуру – еще и духовную – и издать в журнале «Телескоп» без указания имени автора только первое письмо, переведенное на русский. Разгорелся невиданный скандал. Журнал закрыли, наказали всех, от редактора до цензора, а самого Чаадаева высочайше объявили сумасшедшим. Запретили издание любых печатных отзывов на это письмо.
За что же такая немилость к герою войны, светлейшему уму России, человеку, как считалось в свете, высочайшей чести и совести? Пушкин обращался к другу Чаадаеву со словами: «товарищ, верь, взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна…» и т. д. Однако Россия не вспряла и Чаадаева не поняла. Почему? А как же могло быть по-другому! Он считал источником зла и варварства в России не наших дураков и дороги, а наше православие. Оно виделось ему разъединяющей стеной между Россией и цивилизацией. Он писал: «Уничтожением крепостничества в Европе мы обязаны христианству. Но почему в России христианство не имело таких последствий? Одно это заставляет усомниться в православии, которым мы так кичимся». Чаадаев подчеркивал, что русский народ попал в рабство лишь после того, как стал христианским.
