– Ты бы лучше сама не отвлекалась, а то опять разговор об Иренее в сторону уведешь.
– Да, – сказала Августа, – я, пожалуй, только сейчас отчетливо вспомнила, кто он такой был. Только прошу, не забывай, что тогда, при первой нашей встрече с ним я носила в себе Гету и была вся в мыслях о первенце своем. Никаких других дум в голове не держала. Что, собственно, я могу тебе о нем сказать? – она долго собиралась с мыслями и даже опустила голову, чтобы попробовать сосредоточиться. – Умен он. Тут спору нет, – наконец выдавила из себя Августа. – Только уж очень мудрено выражался. Мысль свою упрячет так глубоко, что призадумаешься, либо я тогда была глупа, что только тряпку впору сосать, либо он сам был недосягаем до женского трезвого разумения. Слыл в Лугдуне ревнивым цензором христианских нравов. Помню, мое внимание привлекли шумные россказни местных матрон о его необычайно емкой памяти. И впрямь оказалось, он был способен подолгу декламировать известных поэтов, особенно греческих, приводя в восторг неокрепшие девичьи умы. Этим и пользовался. Его паства пополнялась не только за счет местных иудеев. Сам же Иреней, как оказалось, был вовсе и не иудей и не грек, а сириец родом из Смирны. Вот, пожалуй, и ответ, почему он так привлек мое внимание к себе, – сказала Юлия Августа, довольная тем, что сумела удовлетворить любопытство сестры. – Да, вот еще. Он спросил, знаю ли я, что означает мое прозвище Домна на арамейском. Я притворилась, что как будто бы не знаю, а он мне скажи, что «Домна» – это латинское имя, деформированный перевод с арамейского имени Марта, что означает «госпожа». Значит, и надлежит быть мне императрицей. Обещал об этом молить Бога своего.
Юлия Меза закивала головой:
– Видно, нужна ты ему была очень.
