– Скажи, божественный отец, тот, в чьем лице империя обрела своего спасителя на многие годы, разве не я, родившая тебе сына и оберегавшая тебя всю жизнь от злых духов, и есть живое воплощение Изиды, которой повинуется судьба…
– Клеопатра тоже была одержима своей божественностью, считая себя дочерью Изиды, – сказала Юлия Меза, подняв глаза на сестру. – Она тоже была уверена, что ни один смертный не способен уничтожить ее. Ты и Изида? Прошу тебя, не заполняй пустоту внутри себя обманом.
На сей раз Августа совсем не рассердилась. Она была невозмутима и произнесла:
– Ничто так не обманывает, как правда, ибо люди хотят быть обманутыми.
В повозке на время воцарилась тишина.
– Но это же полный абсурд, – едва слышно прошептала Меза.
– Credo quia absurdum est! – вдруг сказала Августа, впервые за долгое время перейдя с греческого на латинский.
– Это кто же такое умудрился сказать, – подобие улыбки появилось на тонких губах Мезы. – «Верую, потому что абсурдно», – повторила сестра вслед за Августой, но уже по-гречески.
– Тертуллиан, а он уж знает, что говорит.
– Боги милосердные, – взмолилась Меза, – такой достойный софист, и не догадаешься сразу, что может прийти человеку на больной ум.
– Клянусь Изидой, он совсем не потерял рассудка. Вот уж кто действительно мог бы написать книгу об Аполлонии, о которой я мечтаю.
– Ты шутишь, наверное, – сказала Меза и замахала руками, словно прогоняла дурных духов.
– Совсем не шучу. Я читала, как и ты, его труды. Превосходный мыслитель и филолог. Вровень с самим Апулеем можно поставить. Иреней мне тоже хвалил его не один раз. Говорил, что Тертуллиан положил начало их церковной латыни, к тому же первым употребил слово «троица» на этом языке. Но главное, за что ценил его Иреней, так это за то, что Тертуллиан смело утверждал, что Отец, Сын и Дух святой обладают одной божественной природой. Но это так, – махнула рукой Домна, – к слову пришлось. Это вопросы их веры христианской. Мне до этого нет никакого дела. Я когда его впервые читать начала, то сразу заметила, что он в апологии христианства умело пользовался доводами разума, блестяще владел логикой. Эх, – горестно вздохнула Августа, – был же он раньше ярым сторонником Эллады. Не скрою, его парадоксальное мышление мне было очень мило. Ты только послушай, как он мог писать. – Домна подняла с мягкой подушки голову и застыла, прикрыв глаза, словно Изида в минуту медитации, перед тем, как изречь заученную сентенцию по памяти:
– «И я, презрев стыд, счастлив и бесстыден, и спасительно глуп, Сын Божий распят – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; погребенный воскрес – это несомненно, ибо невозможно». Каково сказано! Как звучит он на латыни! Вот такой мастер слова мне и нужен. – Юлия Домна прижала руки к розовеющим щекам. – Какую бы он мог замечательную книгу написать для меня!
– Да, но нам, эллинам, это кажется безумным, – продолжала возмущаться старшая сестра.
