– В том-то и дело, что вместо того, чтобы становиться великим мастером слова, он впал в религиозные премудрости и повернул перо свое против эллинского любомудрия. Пригласить его в мою команду единомышленников сейчас означало бы стать заложником его заблуждений, да и он сам не прельстился бы благами нашей цивилизации. Не мечтает он о роскошной мраморной вилле на берегу моря, о деньгах и любовных утехах. В моих беседах с Севером мы часто вспоминали имя Тертуллиана, с которым супруг был знаком лично, когда посещал Афины. Оба они были молоды, их объединял интерес к познанию обрядов Митры. К тому времени Тертуллиан уже заслужил посвящение в третью степень. К тому же они оба помышляли принять посвящение в элевсинские мистерии, как того когда-то желали великие императоры и мыслители Адриан и Марк Аврелий. Что Тертуллиан, что муж мой – оба были уроженцами Проконсульской Африки и почти ровесники, имели похожие цели в жизни, даже желали подражать одному и тому же герою – Ганнибалу, грозе Рима и вечному его врагу. Север, став императором, своею волею установил статуи Ганнибала не только во всех городах империи, но даже в самом Риме, перепугав всех блюстителей древней славы Вечного города. То, что в сенатском сословии сейчас совсем перевелись представители славных патрицианских фамилий, совсем нет вины Севера, их изничтожила сама императорская власть за сто последних лет. Те же, что все же сбереглись волею богов, растеряли свое богатство и влияние настолько, что не в состоянии быть услышанными теми, кто знает и понимает разницу между Спиционом и Ганнибалом. Да простят и не покарают меня Боги, если я окажусь не права, но в истории остались только два героя, на которых сейчас хотят быть похожими наши юноши – это Александр Македонский и Ганнибал. Север в беседах со мной сокрушался и не понимал, что подвигло Тертуллиана, уже сложившегося и успешного адвоката-стоика, принять христианство. Примеры мучеников, демонстрирующих по выражению Марка Аврелия так театрально свою готовность умереть ради веры, вряд ли были первопричиной. К женщинам Тертуллиан охладел, но это полбеды. Он вздумал поучать всех нас. Сейчас Тертуллиан полагает, что наша цивилизация извратила человека, и единственный выход из создавшегося положения он видит в возращении к естественному состоянию. Выходит, во всем виновата наша цивилизация!
– Значит, не все так однозначно в нашем с тобой совместном понимании состояния вещей в государстве.
Домна всегда искусно умела управлять своими эмоциями, держа себя в рамках, подобающих ее статусу, лишь пальцы ее рук, впившиеся в край кушетки, говорили о ее непростом отношении к получившему в империи известность софисту Квинту Септимию Флоренсу Тертуллиану. Ее глубокий вздох говорил о многом.
– Кстати, – обратилась Августа к сестре, – было время, тебя волновал юридический статус женщины в империи, особенно когда ты оформляла документы, отчуждая в свою пользу те две огромные государственные виллы, построенные в предместьях Антиохии, которые были вовремя выкуплены за бесценок твоим мужем. Ты не хотела упускать свою выгоду и выиграла спор с проконсулом, используя свой правовой статус по закону, даже не прибегая к помощи двора. Роскошь этих вилл по мнению наместника Сирии могла сравниться только с любимой виллой Севера, что находится в Кампании. Ты тогда консультировалась у Папиниана и должно помнишь, что заботило нашего прославленного юриста.
Юлия Меза вынуждена была подтвердить слова сестры, не вполне понимая, зачем, собственно, это понадобилось Домне, и сказала слегка сдавленным голосом:
– Да, помню. Я помню даже главное юридическое определение, легшее на папирус Папиниана, и готова тебе передать его смысл почти дословно: «По общему правилу нашего законодательства положение женщин в империи хуже, нежели мужчин».
Юлия Домна привстала с кушетки и ткнула сестру пальцем в грудь, задрапированную цветастым шёлком и украшенную зелеными камнями в золотой оправе.
