Мощный рев аплодирующих трибун требовал начать ристания на квадригах. В карцерах заканчивались последние приготовления. Лошади, дрожащие от нетерпения, уткнулись носами в задвижку ворот и неустанно перебирая копытами, громко стучали по деревянному настилу. Все кони были взъерошены, одинаково выезжены, быстроноги и полны сил. Возничие в последний раз сами поправляли упряжь, проверяя стяжные хомуты и подтягивая подпруги. Предводители партий один за другим подавали знаки готовности своих квадриг. Биги в отличие от квадриг двигались по полю немного медленней, но отличались большой маневренностью. Возничий мог продемонстрировать зрителю все свое мастерство. Коренастые жеребцы с относительно короткими ногами и массивным корпусом прыгали тяжелее верховых, но зато превосходно бегали. Но ристания на квадригах имели более высокий престиж. Возничий должен был демонстрировать не столько высокую технику, сколько смелость, стремительность и хладнокровие. Полные падения или, как называли такие случаи римляне, «кораблекрушения», случались в ристаниях на квадригах гораздо чаше и приносили значительный ущерб фракции, но зато их месяцами и в подробностях обсуждали жители города.
Снова открылись стартовые ворота на квадратной стороне здания Циркуса. Снова запели трубы. Толпы фанатично преданных почитателей своих фракций, заключив пари на каждый забег, начали распевать песни, размахивая кусками материи цветов цирковых партий. Появление первых квадриг привело зрителей в полный восторг. Имена испытанных возничих, чьи результаты приближались к великим «тысячникам», были и в обычные дни на устах знатоков ристаний. Лошади нервно потряхивали гривами и грызли удила, когда Циркус хором выкрикивал их имена: «Коракс! Виктор! Тускус! Полидокс! Андрамон!» Трибуны пустили волну, перекатывая цветные тряпки из угла в угол. Изредка возникали драки, но слишком буйных, мешающих другим наслаждаться зрелищем, быстро усмиряли.
Возничим предстояло скакать во весь опор по прямой, снижать скорость на поворотах до минимальной, испытывая при этом колоссальные нагрузки на спину и ноги и суметь не зацепиться за веховой столб и вновь быстро разогнать лошадей до предела их возможностей. И так все семь кругов, изматывая себя и лошадей кнутом и криками, затратив на все про все по замерам водяных часов меньше десяти минут! И если ты первый, тебе даруется любовь трибун, твое изображение красуется на всех плакатах, развешанных на стенах города. И пальмовая ветвь тебе, и кошель, набитый золотыми монетами – тоже тебе. Это же шестьдесят тысяч сестерций. Ты богат! Ты молод! Ты велик, как Бог! Ты желанный гость в каждой римской семье. Проигравший же покидает Циркус тихо. И слава Богам, берегущим тебя, если на могильном камне с надписью «Погиб во время состязаний» будет начертано не твое имя.
Судьба главного приза решалась в последнем заезде. Все пять предыдущих, пребывая в думах о грядущем, Каракалла просидел молча, казалось, окончательно потеряв к играм всякий интерес. Зычный крик «Euge!» вырывался из глоток фанатов фракции «зеленых». Они продолжали весело праздновать очередную победу своей фракции в пятом заезде, и, ничуть не смущаясь, смеялись над Антонином, поглядывая в его сторону. Наконец Каракалла очнулся, осознал, что «синие» уже проигрывали в целом по заездам, и фракция могла потерять не только большие деньги, но и свой престиж. Проигрывать он не любил и не умел, особенно брату. Он хранил ненависть к Гете с тех пор, как проигрывая ему много лет назад на детских ристаниях на маленьких пони, опрокинул свою бигу и сильно ударившись, сломал ногу. В циркусах, болея за своих «синих», Антонин обычно не в силах был сдерживать эмоции и переходил к рукоприкладству, оскорблениям и унижениям соперников, и порой доходил до того, что угрожал их жизням. Совладать с собой в такие минуты он не мог, хоть и восхищался на словах Марком Аврелием, который всегда на публике демонстрировал свое спокойствие, сохраняя эмоциональную индифферентность ко всем общественным зрелищам. Оттого, наверное, и задумал Марк-философ начать свою знаменитую книгу именно с того, что поблагодарил своего воспитателя за то, что тот не привил ему любовь ни к «зеленым», ни к «синим».
