Ночь Каракалла провел в лагере, опасаясь мести легионеров II парфянского легиона, стоящего лагерем совсем недалеко от Рима. Размещенные впервые в истории Рима на территории Италии, легионеры в полном боевом снаряжении были, согласно идее военной реформы Септимия Севера, гарантом безопасности императорской власти. Они любили Гету гораздо больше, чем Антонина хотя бы потому, что младший из братьев был по своему облику и поведению очень похож на своего отца. Весь следующий день Каракалла вел нелегкие переговоры с легионерами перед запертыми воротами их лагеря. Они были бы рады не нарушать свой долг и служить верой и правдой обоим братьям, но что им оставалось, если Геты уже не было в живых, а Антонин обещал им, как и преторианцам, повышение жалованья, а также всяческие награды за «преданность».
Наконец, заручившись поддержкой легиона и преторианцев, Каракалла, сопровождаемый личной охраной, отправился в сенат на заседание, предусмотрительно поддев под тогу панцирь. Сумбурная речь Антонина не содержала ничего нового кроме того, что он уже сказал раньше преторианцам и легионерам, представляясь жертвой покушения со стороны брата во время посещения безоружным своей матери, чудом спасшимся волею богов. Сенаторам Антонин велел благодарить милостивых богов за то, что они обрушили беду только на Гету. Завершив свою сбивчивую и неубедительную речь в стенах курии, Каракалла новым постановлением на радость всего римского мира повелел отпустить всех изгнанников на волю независимо от того, когда и по какой причине они были осуждены. Правда, к этому радостному моменту жены Антонина Плавциллы благодаря стараниям ее мужа уже не было в живых, как и ее брата. Они были убиты на прибрежных островах, служивших римлянам тюрьмами.
В тот же день Антонин учинил кровавую расправу над сторонниками Геты. Пострадало много людей, в том числе и невиновных, особенно из цирковой партии «зеленых», от предводителей до возничих. Всем, кто оплакивал Гету или носил траур по убиенному, по закону «Об оскорблении величия» мог быть вынесен смертный приговор. На следующий день только к полудню у Антонина нашлось время, чтобы навестить во дворце свою несчастную мачеху. Убитая горем женщина не покидала своих покоев, но, преисполненная мужества, не отказывала в приеме никому из своих друзей и придворной челяди. Приближаясь к покоям Юлии Домны, Антонин не испытывал угрызений совести, был подчеркнуто деловит, проявляя нарочито доброе внимание к охранникам дворца. На подходе к ее палатам он повстречал старую женщину, которая, согнувшись и вытирая слезы с лица, не обратила никакого внимания на императора. Каракалла сразу узнал ее. Это была Корнифиция, последняя из живших в то время дочерей Марка Аврелия. Антонин подал едва заметный знак своему охраннику, и всеми уважаемую старую женщину, едва она повернула за угол коридора, закололи мечами, а тело тихо отволокли в подвал.
Римский император, цезарь Марк Аврелий Антонин Август, сын Луция Септимия Севера, к тому же великий понтифик, отважнейший принцепс, консул, проконсул и т. д., вошел на этот раз в покои вдовствующей императрицы без предупреждения. На его лице блуждала улыбка победителя. В тот день Юлия Домна не встречала его стоя. Она надменно сидела в своем кресле, как всегда грациозно, с царственной осанкой, демонстрируя откровенное пренебрежение к пасынку. Глаза ее не были опухшими от слез. Чуточку прищурив глаза, Юлия пыталась скрыть всю силу ненависти к этому волосатому и уродливому пигмею, которая переполняла ее сердце. Едва Антонин пожелал открыть рот, она осадила его, как мальчишку, набросившись на него с криком: «Ты зачем зарубил Папиниана? Он был лучшим другом твоего отца, умнейший человек империи, наша гордость»! На ее лице не было слез, только ярость исказила ее красивое лицо. Антонин был на удивление спокоен и даже циничен.
– Я не отдавал приказ его зарубить топором, это прямой произвол моих преторианцев. Я просил их заколоть его мечом. Я уже строго наказал центуриона за ненадлежащее исполнение моего приказа.
– Но зачем ты это сделал? – почти простонала мать, и у нее задрожали руки. – Ты, верно, совсем потерял рассудок?
Каракалла подошел ближе к креслу, в котором сидела императрица, и спокойно ответил:
