Вставать в позу жертвы невоздержанных страстей было делом неосмотрительным, даже опасным. Юлия поднялась с кресла, отчаянно призывая свое сердце к благоразумию, и подспудно ощутила, как быстро смогла войти в роль продажной обольстительницы, готовой платить по долгам, подавляя в себе брезгливость к похотливому собеседнику. Ее пленительные крутые бедра заговорили языком жестов. Она вдруг вспомнила любимое изречение юриста Ульпиана «Что угодно принцепсу, пусть будет законно». Царствующая матрона начала снимать с себя одежду без стеснения, даже с легкой снисходительной улыбкой на манер искушенных меретрис, жаждущих обслужить взыскательного клиента и, желая быть услышанной, изрекла почти громко: «Принцепсу, если угодно, то и дозволено».
Антонин ее услышал и с трепетом в сердце стал снимать с себя увесистые императорские доспехи, путаясь в ремнях с крючками и застежками. Умудренный опытом в любовных связях с покладистыми и угодливыми красавицами из благородных семей, которыми был заполнен императорский двор, Антонин ощутил с этой женщиной скованность и нерешительность. Его шершавые ладони снова становились предательски влажными. Возникшая пауза грозила Каракалле привычным приступом импотенции. Его охватывал все нарастающий страх, и в его колючем взгляде начинала читаться неосознанная злоба на все человечество.
Юлия Домна мгновенно ощутила угрозу. Она решительно не хотела превратиться в очередную свидетельницу полового бессилия мстительного императора. Упустить удачный случай стать властительницей, завладев волей и желаниями императора, не входило в ее амбициозные планы. Призвав силы Изиды себе в помощь, она посмела повернуться к обезумевшему от отчаяния императору спиной. Увесистая стола и легкая, как пушинка, туника упали с ее плеч в одно мгновение. Уже босая, с розовыми пяточками, как у совсем молоденькой девицы, она удобно расположилась в широком кресле, встав на колени, и уткнулась головой в кожаную спинку. Полностью нагая, прогнув спину, как пантера, она замерла в позе египетского сфинкса. Антонин был заворожен происходящими наяву, почти мистическими метаморфозами, и почувствовал нарастающее возбуждение. Юлия сама раздвинула ягодицы руками, выставляя себя в глазах соблазнителя в бесстыдном свете. Она знала, что делает, медленно демонстрируя Антонину всю свою пленительную красоту.
Каракалла задохнулся от возбуждения, забыв о своих страхах и тупых, неприятных болях в области паха. К своему изумлению и материнскому стыду матрона ощутила, что ее саму возбуждала ее откровенная поза, обращенная к приемному сыну. Боясь взорваться от избытка страсти, Каракалла решительно пошел на сближение, достаточно разогретый для получения гарантированного удовольствия. Осторожное прикосновение грубых ладоней императора к бархатно-нежным плечам Домны заставило ее вздрогнуть всем своим божественно-совершенным телом.
…Он любил достойнейшую матрону сначала на кресле, поддерживая ее за локти, затем на своем плаще, расстеленном на обогреваемом теплом полу. Он мычал и хрюкал от удовольствия, когда любил ее, стоя босым на холодной мраморной лестнице, покрываясь градинами пота. Он был груб и беспощаден в припадках страсти. Вкус запретного плода оказался для Антонина приторно сладким до сухости во рту.
Крепкое солдатское тело было по нраву и вдовствующей императрице. Она знавала и прежде, что значит тренированное тело молодого преторианца, хотя бы на примере Квинтиана, и что оно способно дать ей, если она сумеет полностью расслабиться и даст волю своему богатому воображению. От осознания греха кровосмешения, пусть и мнимого, она испытала беспокойство, а с ним – и нежданное удовольствие. Впрочем, обостренное чувство осознанной вины лишь придавало неповторимый колорит её магической натуре, способной постигать глубины изощрённого удовольствия. Всегда балансируя на грани рафинированной моралистки и праздной обольстительницы, Юлия была способна доводить себя до полного исступления в жажде искупаться в аромате романтического букета.
Казалось, что он, Антонин, был способен без устали продолжать терзать холеное тело стареющей матроны до ее полного физического изнеможения. Но так только казалось. Дьявольская колесница по сирийскому прозвищу «Домна» топтала тело Каракаллы, поражая темными чарами сознание доблестного принцепса. Наконец она отжала его, как лимон, опустошив подряд два раза. И только когда он заметно обмяк, матрона смилостивилась, торжествующе ощутив, что еще способна держать буйного коня в узде, подчиняя своей воле. Она доказала себе, что все еще является лучшей, и подбирая с пола разбросанные предметы своего туалета, почти физически ощутила, что воистину стала повелительницей всего римского мира.
