– Да, повезло этому человеку по жизни быть знакомым, общаться и даже дружить со всеми так называемыми новыми людьми России: Чаадаев, Герцен, Огарев, Надеждин. К тому же он прожил долгую жизнь, но никогда не желал становиться новым, как они. Сказать, что всему виной была его матушка, которая в разное время и по разным причинам запрещала этим новым людям переступать порог их дома, оберегая сына от вольнодумства, было бы слишком наивно хотя бы потому, что именно Герцен надоумил его посвятить себя изучению философии Гегеля и осуществить перевод трудов этого философа на русский язык. Дух его необузданного крепостничества распространялся не только на его бесправных крестьян, которых он безжалостно порол, но и на женщин, которых он любил. Для вас он загадка? Для меня – нет. Эгоист, в чем сам признавался неоднократно, при каждом удобном случае ублажающий свой эгоцентризм и похоть. Вы не припомните, – обратился я к бредущей по дорожке спутнице, – какую точно сумму следователи по делу убийства Луизы, возлюбленной Кобылина, требовали от главного обвиняемого, чтобы закрыть дело?
Элла Андреевна задумалась и, пожав плечами, произнесла неуверенным голосом:
– Вроде 30 тысяч серебром или 100 тысяч ассигнациями.
– И неужели сумма действительно была для семейства Кобылиных неподъемной?
– Это было по меркам того времени целое состояние, но тут дело было далеко не в деньгах. Александр Васильевич как родовитый дворянин воспринял их предложение как покушение на свою честь.
– Простите, Элла Андреевна, но слова о родовой чести Кобылиных напоминают мне снова о безродном Надеждине. Снова тема об эфемерном достоинстве русского помещика. Наверняка, стал дерзить следователям и со свойственной ему гордыней обзывать всех ведущих дело унизительными словами, не делая различий в рангах. Он вполне серьезно считал, что его душу мог понять только благородный по происхождению человек, а неблагородного он считал неспособным сопереживать чужому горю.
– Возможно, так и было, кто знает, однако сумма, о которой идет речь, была действительно несоизмерима содеянному, поскольку отсутствовали прямые доказательства причастности Кобылина к делу, а выдвигались только косвенные.
– Но и вы согласитесь, Элла Андреевна, что, скорее всего, они не с потолка называли именно такую сумму этому главному подозреваемому по делу.
– Признаюсь, я не задумывалась, насколько обоснованными были их финансовые претензии.
– На самом деле, они, эти бездарные и хамоватые, как полагал Кобылин, следователи, боялись продешевить. Все они считали Кобылина бессердечным донжуаном и в этом отчасти были правы. Они внимательно изучили дело самой Луизы Симон-Диманш. Кстати, знаете что-то о ней?
– То, что и все. Белокурая девушка редкой красоты с голубыми глазами, довольно несдержанная в поведении и безумно влюбленная в Александра Васильевича, представительного рослого мужчину с горделивой осанкой. Любил ли он ее так же как она его, это вопрос.
– Умел ли он вообще любить? – высказал я свое сомнение. – Наверное, в этом весь вопрос, но то, что он знал цену любой женщине, с которой был близок, это факт.
– То есть? – спросила преподавательница.
