– Один раз уже догонял, – со смущением сказал Мунхэбаяр. – Это было, когда я подростком скакал отсюда в Верхнеудинск, чтобы учиться музыке.
– Я забыл, что мы находимся в Онтохоное, – снова улыбнулся Жамсо Тумунович.
У него было хорошее, легкое настроение. Он был доволен, что оказался здесь, в глухом улусе, с таким милым народом и вдали от городской бюрократии. Он поблагодарил хозяйку и сел к печке курить трубку, открыв вьюшку. Лицо его было задумчиво и серьезно.
– Липицианские рыцарские кони очень массивные, могут выделывать немыслимые прыжки и галоп, – произнес Намжилов. – Конечно, если в Баргузине может быть похоронен великий венгерский поэт, то почему бы здесь не скакать великому европейскому коню? Однако это не европейский конь. Это конь Гэсэра. Вместе с хозяином они посетили Баргуджин-токум. И решили, что такие мелкие людишки, как пошли по степи теперь, как я сам, недостойны их видеть.
Утром, проснувшись, гости не увидели хозяев юрты. За столом сидел их сын Володя и читал книжку. Он объяснил, что мать с отцом на работе, Туяна тоже на работе и взяла с собой маленького братика.
– Туяна у нас работает в детском саду, – пояснил Володя.
– Родители отдают детей в садик, потому что Туяне удается учить их быть дружными, не ссориться и не драться. Туяна учит малышей петь и танцевать. Вам надо сходить к старому дедушке Тумэну Модонову, он у нас все знает.
Гости напились чаю с горячими творожными шаньгами и, чрезвычайно довольные жизнью, отправились к Модонову. Старик не стал неволить гостей новым чаепитием и повел показывать достояние онтохонойского колхоза.
– Да, это правда, что я сначала создал в Онтохоное коммуну, а потом колхоз, – рассказывал он. – Место здесь глухое, но с сыном поскольку мы бежали от самого Верхнеудинска и хоринских степей, то были уже научены, что надо следить за происходящим и принимать, как говорят ученые, предупредительные меры. Сын мой часто бывал в Баргузине и узнавал там все новости. Он привез газету «Правда» на русском языке, я прочел ее и узнал, что грядет коммуния. Всем нашим я сказал не держать больше скот у своих юрт и летников, и мы всех согнали вместе, к зиме построили теплые стайки. Все ценные вещи снесли в один амбар. Даже одежду обобществили. Люди, конечно, понимали, что это проказы Будамшу. Сказки, что мы расправились с нойонами, нам не надо было сочинять: все поголовно были бедняки, а достояние принесли мы с сыном, разделавшись по пути с белобандитами. Так мы говорили и пели об этом песни. В Баргузине мы накупили много красной материи, женщины во главе с моей доброй хозяйкой Аюрзаной наделали флагов и флажков, женщинам и девочкам раздали красные косынки. Когда коммуны упразднили, мы на их основе грамотно, как указывалось в газете, создали колхоз. Самый первый в республике. И помалкивали. Скот стал у нас множиться необычайно. Мы сдавали налоги и продавали в Баргузине выделанные кожи, сыр, масло, мясо. Проверки все уезжали довольные, напившись архи и прихватив с собой ценные подарки. Мы с почетом встречали и провожали всех гостей. Мы прослыли простаками, которые всё понимают буквально. Детей научили маршировать и петь пионерские песни. Купили барабаны и горны. В войну у нас забрали несколько снайперов, а много парней не взяли оттого, что мы малый народ. В коммунисты у нас приняли одного инвалида Ринчина, он был олицетворением жертвы империализма. Это впечатляло приезжавших к нам особистов. В войну мы столько сдавали государству мяса, молока и шкур, что у нас становилось только больше. Прирост народа у нас тоже всегда был немалый.
Старик Тумэн показал гостям мохнатые табуны, копытящие корм из-под просевшего снега, а вечером получающие сено и усть-ордынский овес. Показал мечту Намжилова – небольшой табунчик в отдельном загоне: пегие лошадки были так коренасты, что и в самом деле приближались по экстерьеру к пони. Показал коровью и козью фермы, на которых трудились доярки в одинаковых белых халатах поверх меховых дэгэлов. Они, судя по всему, тоже знали о приезде гостей и улыбались счастливыми улыбками круглых лиц с заплывшими от сытости глазами-щелочками. Тумэн привел гостей в кожедельню, хорошо проветриваемую и с отоплением, а потом завел в клубную избу. Там в тепле и красном углу стояли портрет товарища Сталина, увитый траурными лентами, скорбно приспущенные красные флаги, полное собрание сочинений почившего вождя по шестнадцатый том включительно. Увиденное походило на сон и явь одновременно, то есть на сказку. И сквозь нее читалась едва уловимая ирония сценически продуманного действа.
Старик Тумэн повел гостей к себе на обед. От его деревянной юрты, в плане смахивающей на пятиконечную звезду, исходил такой аромат бухлеора и свежеиспеченного горячего хлеба, что гостям оставалось смириться с предстоящим неизбежным объеданием. Тумэн был строен и подвижен, ничто не выдавало в нем любителя праздной жизни. Он сказал гостям, что охотники отправились в тайгу, чтобы добыть для них в подарок изюбря, и ожидаются в улусе вечером.
