Самолет набрал не слишком большую высоту и полетел в сторону Байкала и Баргуджин-токум. Жимбажамса так и сказал сквозь рев авиационных моторов:
– Мы летим в Баргуджин-токум.
Спутники с интересом на него взглянули и промолчали. А Намжилову захотелось рассказать им про свои часы.
– Смотрите, товарищи, какие у меня знаменитые часы. Они прошли со мной всю войну с самого начала и до сих пор работают, как новенькие. Наша советская часовая промышленность меня восхищает.
– Покажите, – попросил Дамба, он выглядел юным, живым, веселым, и по контрасту с его жизнерадостностью было видно, что его старший товарищ Жамсо Тумунович недомогает.
Намжилов снял часы с руки и дал Дамбе. Тот прочитал надпись и спросил:
– Так это подарок ахая, старшего брата? Никогда не видел часов с таким красивым циферблатом – с красными звездами вместо цифр и красными флагами. Наверное, командирские. Твой ахай командир Красной армии? На каком же фронте он воевал?
Намжилов подумал, как же ответить на этот вопрос Дамбы.
– Мой ахай воевал на невидимом фронте, – сказал. – Он и сейчас на нем же.
– Понятно, – сказал Дамба раздумчиво, возвращая часы. – И в самом деле, мы, фронтовики, не перестаем удивляться дням мира, а кто-то еще не пришел с войны. Сам-то я демобилизовался только в прошлом году.
– Я испытываю большую тревогу в связи со смертью товарища Сталина, – произнес Жамсо Тумунов очень искренне. – Пожив в Москве, я увидел, что товарищ Сталин незаменим. Нам, коммунистам, надо быть очень бдительными, готовыми к защите наших завоеваний.
– Люди всё превозмогают. Надо верить в народ, – откликнулся Намжилов. – Вы, товарищи, наверное, не знаете, что я сражался подо Ржевом. Тогда я поверил в наш народ. Он жертвовал собой так, словно выполнял повседневную работу, которая по плечу. У нас великий народ.
– У нас что ни человек, то поддержка нашему писательскому зажиганию, – заметил Дамба, адресуя свои слова товарищу Тумунову и имея в виду Намжилова.
Весь дальнейший путь по небу они молчали задумчиво. Гул моторов не располагал к беседе. Молчали и другие пассажиры, очевидно, после суеты вылета вспомнив о том, что тревожило каждого: смерть кремлевского вождя.
После торжественной, но немногословной встречи с аймачным начальством Жамсо Тумунов договорился с присутствующим на приеме начальником милиции, что тот выделит машину ему и Намжилову для поездки в Онтохоной к старому товарищу. Поскольку почти все уже были под изрядным хмельком, эту просьбу поняли так, что начальник республиканской культуры хочет продолжить возлияния не на виду у всех. Оставив Дамбу Жалсараева, майора запаса, а теперь инструктора отдела науки и культуры, командовать писательским десантом, в наступившей вечерней темноте марта товарищи выехали к Ринчинову.
Им дали грузовик для преодоления малоезжего зимника. Водитель ЗИСа был русский пожилой милиционер Матвей Сергеевич. Такие в жизни повидали немало, и Жамсо Тумунович сразу же завел с ним разговор:
– Чем славится баргузинская земля, Матвей Сергеевич?
– Я слышал, вы знаменитые поэты? – повернул свое загорелое лицо байкальского рыбака к гостям Матвей Сергеевич.
– Да, – согласился Тумунов, услышав в интонации водителя начало интересного рассказа и решив не оспаривать свою знаменитость.
– Тогда слушайте, правда это или нет, а скорее что и правда. У нас место богато не только промыслом, но и бывалыми каторжанами, жертвами проклятого царизма. Будь он трижды, и четырежды, и десять раз проклят! Некоторые каторжане нашли у нас последний покой. Здесь у нас похоронен один поэт мадьярский, говорят, великий. Он для мадьяров – что Пушкин для наших. Это моему отцу еще до революции самолично рассказал военнопленный германской войны по имени Хверенц. Он мадьяр и в зеленой тоске бродил по нашему кладбищу и натолкнулся на крест, а на кресте написано было, что под сим мадьярский майор и поэт Александр Степанович Петрович погребен в мае месяце 1856 года. Тогда этот мадьяр Хверенц сказал моему отцу: «У нас один поэт был Александр Петрович, он писал стихи под именем Шандор Петёфи». Ежели когда-нибудь в Баргузин пожалуют знаменитые поэты, то отец просил передать: «Пусть эти поэты поклонятся несчастной жертве царизма Ляксандре Петрову, который, видать, имел большой талан, да никто из сатрапов с его таланом не посчитался».
– Интересно, – согласился Тумунов и посмотрел в темноту ночи. – Возвращаться, Матвей Сергеевич, плохая примета, да и в такой темноте что нам найти? На обратном пути привезете нас на кладбище, мы поклонимся бедному человеку. Если и не Петёфи это, то и безвестный поэт Александр Степанович Петрович заслуживает нашего уважения.
– Гнедые мадьярские теплокровные лошади кешбер очень хороши, – сказал Намжилов о своем. – А сами венгры-мадьяры бурят-монголам давняя родня, потому что тоже происходят от хунну. Я бы съездил в Венгрию и поучился, как они разводят кешберов. Надо бы сфотографировать крест поэта Петровича. При коммунизме у нас на ипподроме будут проводиться скачки всех народов мира, и я как коммунист должен приближать этот день.
