Поехали по совершенно пустому улусу, покинутому даже дворовыми собаками. Было ощущение, что это не пункт прибытия и надо спешить дальше. Не было в улусе и обычных здесь маленьких монгольских лошадок, уменьшенных великим селекционером Жимбажамсой до экстерьера пони, которых колхоз дарил каждому парнишке-школьнику. Сейчас дети носились в джигитовке по незапаханным опушкам леса – все, кто мог отлынивать от покоса. Шатаама наран, жгучее солнце, садилось. Вечерело, и зной остывал, но еще никто не возвращался от полевых и пастушеских забот благодатного июльского дня.
Жимбажамса направил машину к бревенчатому дому своих родителей, где обычно останавливался гостить ахай. Отцу Намжилу восемьдесят шесть. Они с женой Лэбримой держат смирную мухортую лошадку и легкую бричку для выездов, еще кур и козу с козлятами. У них есть сад с цветами, плодовыми кустами и грядками гороха для лакомства правнукам. Дочь с семьей живет в доме рядом, а вторая дочь, быстренько родившаяся на другой год после первой, с мужем уехала строить БАМ и осела в Нерюнгри.
Хозяева ждали гостей, сидя на скамеечке у ворот. Как только запыленная машина остановилась перед ними и гость вышел первым, нагасахай и эхэнэр поднялись и пошли к нему навстречу с белым хадаком. С годами они оценили и стали уважать Эрдэнеева все больше и больше, ведь это благодаря его неустанному поиску Намжил смог вернуться на родину и воссоединиться с родными. Старики поднесли хадак, и гость поклонился им. Намжил и Лэбрима сделались совсем согбенными, это они хотели бы поклониться Зоригто, но не смогли бы. А он удивился им, так они теперь напомнили ему стариков его детства, с коричневыми, высушенными солнцем лицами, изрезанными глубокими морщинами, в старой одежде, пропитанной запахами табака и чая, дымом костров и солнечным зноем.
Намжилов и Александр Эрдэнеев поехали дальше, ловить барана для забоя, а может, он уже был кем-нибудь пойман и покорно жевал траву в тени навесов, привязанный за веревку. Лэбрима засуетилась и смущенно проскользнула вперед, чтобы снова встретить Зоригто, теперь уже с пиалой прохладного густого зеленого чая с молоком, налитого из старинного медного гусэ, подаренного стариками Модоновыми, Тумэном и Аюрзаной, когда они с Намжилом переехали в Онтохоной. У Чингиса был фотоаппарат «Зенит», и он сфотографировал стариков и принял пиалу с чаем тоже. Они сели на скамейку, и Намжил стал сетовать, что уважаемый Зоригто редко к ним приезжает, и предлагать, чтобы он насовсем приехал жить в Онтохоной, где такая благодать. Голос его звучал глухо, но необычно мягко.
– Ты, однако, еще на охоту можешь ходить, Зоригто? – спросил Намжил, думая этим заинтересовать племянника.
– Я стреляю метко, недавно был в тире, – будто в оправдание сказал тот. – Да что делать, я за все войны, на которых оказывался, ни одного человека не убил, так, может, и зверя мне не надо трогать?
– Может быть. – Намжил закурил трубку, и Лэбрима закурила трубку, чему она научилась, когда стала жить здесь. – Может быть. Так ты можешь онтохонойским ребятишкам что-нибудь преподавать. Японский язык, например.
Намжил смешливо зафыркал, жена одернула его:
– Что пристал к гостю, пусть он идет в дом. Там прохладно, отдохнет с дороги, мы комнату приготовили. Скоро набьется полон двор родни, отдохнуть не дадут. Веди, Чингис, отца отдыхать.
Эрдэнеев встал, пошел к рукомойнику, вымыл руки и запыленное за день лицо, и сын повел его в дом. В Онтохоное грезится всегда нереальное, словно местность находится в других временах, и кровавого века позади нет.
– Я, Чингис, не просто так сюда приехал, – сказал Зоригто Эрдэнеевич сыну, когда они остались одни в комнате. – Я почитал газеты и решил с партбилетом расстаться. И в Тибет засобирался. Границы открываются, и надо спешить, пока я в силе. Поедешь со мной?
– Конечно, баабэ. Как я тебя отпущу одного в такой трудный путь? Но дадут ли мне, военному пенсионеру, заграничный паспорт? А если в Тибет дают, не поехать ли втроем? Санька увидеть святые места не откажется.
– Втроем было бы веселее и надежнее. Да, сдается мне, Александр здесь нужнее. Времена наступают смутные, надо ему помогать старикам держать онтохонойское хозяйство.
– Ты прав, баабэ. Саньке нельзя оставлять хозяйство на одного абгу. А если мы уедем, то в какую страну вернемся?
– Вернемся в другую политику, а Бурятия не кусок навоза, на лопате не унесешь. Где была, там и будет.
Чингис кивнул молча отцу и оставил его отдыхать.
