Эрдэнеев закурил, и они долго молчали. Из-за кустов уже стали высовывать головы хозяева стана, да и тучный их хуса, с дальней опушки углядев, что у костра чужие, поднялся на ноги сам и поднял отару овец, до этого дремавших в тени нескольких высоких и раскидистых берез, и отара глядела на чужаков круглыми недоумевающими глазами. Александр встал и махнул рукой, и Модоновы, а это были два правнука Нимы, снайпера Великой Отечественной и охотника, и мать с отцом одного из них, вышли из леса, волоча за собой сухие длинные коряжины.
На стане все четверо из любопытства потянулись за японскими сигаретами Зоригто и закурили, недоумевая, но из вежливости не высказываясь, что это не курево, а забава для бабочек и стрекоз.
Закипел в котле свежий зеленый чай с овечьим молоком.
– Ну что, поговорили? – прорвалось любопытство в старшем из чабанов.
– Да, – согласился гость. – Я вот хотел с вами посоветоваться.
Хозяева стана, скромные люди, про себя подумали: «Почему с нами?» – но не спросили об этом. «Почему надо было так далеко ускакать от улуса? Там столько умников!»
– Я давно хотел сказать Александру, что он не мой сын, а сын Жимбажамсы Намжилова. И вот. Сейчас сказал.
– И что? – искренне удивился старший.
Чабаны еще долго молчали, недоумевая.
– У нас в Советском Союзе большие проблемы, – наконец сказал старший. – Нам третьего дня газеты свежие привозили. Лучше скажи, Зоригто Эрдэнеевич, ты у нас грамотный, война будет с немцем или нет? Или с японцем?
– Не будет.
– И то ладно, – вздохнул с облегчением чабан, а за ним его родичи, и продолжил: – Вот у меня хуса ходит бдительно, от чужого хусы овцы не котятся. А у людей по-разному бывает. Я смотрю на среднего сына Хаима и думаю, что он не от меня, а от соседа.
– Ну, завел, – едва ли рассердилась жена.
– Хаим – еврейское имя. Он еврей? – спросил Эрдэнеев.
– Да как сказать. Ездил я на речку Хаим с охотниками. Возвращаюсь, а жена тут и родила. Я и назвал сына на радостях Хаимом. Кудрявенький он какой-то. Верно, от соседа. Хотя тот не кудрявый, а лысый. Видимо, раньше был кудрявым.
– А долго стояли на Хаиме?
– Месяц, однако.
– Тогда точно от соседа, – заулыбался гость.
– То-то и оно. А наш Александр весь в Намжилыча. Мы всегда так и думаем: вот какой сынок у Намжилыча! А услышим другой раз по отчеству «Александр Зоригтоевич» – и в затылках чешем. Ты, Зоригто Эрдэнеевич, извини, ты тут ни при чем, конечно. Побрызгать нужно, конечно.
У Александра в тороках были какие-то съестные припасы и бутылка архи, он принес все это к костру, и они побрызгали. А потом архи оставили чабанам и поскакали обратно в улус.
Перед самой околицей всадникам встретился Чингис. Он стоял на ощипанном овцами аккуратном пригорке и писал по холсту масляными ленинградскими красками баргузинское раздолье, буланую кобылицу, играющую с жеребенком. Таков был заказ абги.
– Чингис, – сказал отец строго, – Александр не мой сын, а моего дуу Жимбажамсы.
Чингис бросил кисть на мольберт, упал на колени, потом свалился совсем и принялся кататься по траве.
– Ха-ха, – хохотал он, – а ты думал, что твой? Ха-ха! Абга знаменитый селекционер, а ты кто такой? Ха-ха-ха! Божья коровка!
Мимо по тропинке ползла божья коровка – беззубая старуха Очирханда в красной партийной косынке и с берестяной корзинкой, она услышала новость (а ведь была глуха?) и повернула в улус обратно.
Чингис, как и все росшие в Онтохоное, был не без странностей. Жил в Москве, но мать часто отвозила его сюда в улус, в семью ее старшего брата Мунхэбаяра, чтобы он набирался сил на свежем воздухе и учился музыке для общего гармоничного развития. Мальчик мечтал о небе, однажды услышав от отца, что тот был пилотом «Бурлёта» на заре авиации Бурятии, но летной карьеры не продолжил, имея другую важную цель. Мальчик, запомнив этот разговор о цели, рано задумался о смысле жизни и решил, что смысл в достижении немыслимого. Того, что встает над смыслом. В Высоком Синем Небе Чингис видел военные самолеты и не понимал, откуда у мужчин берется смелость летать в такой гибельной бескрайности. Трусом он себе представлялся чрезвычайным, но был светлым мечтателем, как большинство детей Советского Союза.
Степняки все мечтатели, их характеры формируют бескрайние дали земли и неба. Дали живительны, они высасывают из людей тревоги, страдания и гнев. Вливают свежие силы. Дали полны святых и нечистых духов. Вторые тоже благодатны, ибо именно они питаются злыми человеческими самоосквернениями. Революция очень много дала этим духам в пищу пота и крови злых возбужденных людей. Но потом была большая война с немцами, нечистые духи улетели туда и не вернулись, забыли дорогу домой, да и так отяжелели, что дорога оказалась им не по силам. Хотя случаи их возвращения бывали, Онтохоной затерялся в скрытности.
