Между тем двор заполнялся родственниками и друзьями семьи. В Онтохоное все были друзья, враждующих кланов в этом утопическом местечке не было. Однако же о приезде единственного племянника старейшины Намжила и его эхэнэр Лэбримы знали только близкие, а прочие поняли, что в усадьбе творится что-то незаурядное, по оживлению в ней и по тому, что Модоновы (а эхэнэр Александра Эрдэнеева была из их семьи) освежевали и принесли еще одну баранью тушу, предусмотрев, что гостей окажется больше, чем ожидалось. Во двор был внесен из правления колхоза длинный пиршественный стол и такие же скамьи. В наступающих сумерках разгорелись два костра в заросшем степными травами стариковском огороде, на стальных таганах повисли два котла, в которых варилась баранина. На ее аромат заглядывали люди и присоединялись к подготовке застолья, принося что-нибудь из своих богатых припасов. Никто не догадывался, что это был не только приятный летний вечер, но и трагические сумерки Советского Союза. Из тех, кто здесь пережил лютый голод времен Гражданской войны, уже никого не было на свете, кроме Мунхэбаяра Ринчинова, а два-три последующих голода, которыми была охвачена страна, каким-то счастливым образом обошли стороной набирающий силу улус. Хозяева степенно несли к общему столу копченую дичину и другие дары тайги – соленые грузди и черемшу, прошлогоднюю моченую бруснику и свежее земляничное варенье. Появились свежеиспеченные шаньги, густо смазанные жирной сметаной, чаши творога, крепкого черничного киселя и дымящихся поз[22]. Намжилов явился с семьей племянника Александра Эрдэнеева. Они привезли кольца хотын шухан – кровяной колбасы, чугабшу – печень в рубашке, оёромог – внутренности барана, заплетенные в косичку, бараньи же тэрхэнсэг и хошхоног, шарахан уушха – жареные легкие барана и печеночную колбасу эреэржэ, и много чего еще, боовы и кумыс сэгээ. Намжилов совсем не ел конину из уважения к этим животным, которых почитал выше человека, и на столе не появилось ничего конского, поскольку все хотели угодить хозяину этих мест. Стол и двор заполнились стремительно.
Явился и Ринчинов со старым своим морин хууром и целым самодеятельным оркестром из домочадцев и внучьих друзей. Он последнее время унывал и хворал и все чаще вспоминал большую сцену, которую волей-неволей покинул когда-то. Его не радовали красоты и богатства родных мест. Звучание самодеятельных хора и оркестра он втайне находил крайне фальшивым, а сородичей – примитивными и недалекими. Он упорствовал только в том, что действительно конь Гэсэра являлся к нему как знатоку предания и что Гэсэр в иных мирах ждет его к часу неземной славы в окружении великих предков. Сегодня старик-музыкант решил, что блеснет в последний раз, будет петь и играть, а как уедет Эрдэнеев, напьется архи и покуражится, сожжет музыкальные инструменты и тетради письменных трудов на поминальном костре и насладится горьким дымом несбывшегося.
Зоригто Эрдэнеевич забылся недолгим сном, освежающим его, а когда проснулся и взглянул в окно комнаты, то не узнал двора. На нем словно ожило средневековое племенное великолепие. Людей всех возрастов было чрезвычайное множество, а стол заставлен так густо, что едва нашлось место для тарелок и столовых приборов. Гость слегка ужаснулся. Он видел подобный стол и двор страшно давно. Не восемьдесят ли лет назад – в приезд дедушки Чагдара с караваном товаров из Пекина? Он вспомнил благопожелания-юролы тогдашнего времени, непременную и главную составляющую встреч и застолий, и снова ужаснулся бездне истекшего времени. Он понял, что должен мысленно подготовить множество новых юролов, но двор притягивал, и гость, едва проведя рукой по волосам, устремился туда. Стригся, надо сказать, он модно: к началу девяностых набрал известность американский актер Арнольд Шварценеггер со стрижкой «площадка», и она пришлась Зоригто Эрдэнееву по душе. Прическа подчеркивает серьезность взгляда, линию бровей и высокий лоб. Привычка старого разведчика шифроваться привела к тому, что он красил волосы в темно-каштановый цвет; к тому же это неплохо скрывает его возраст, требующий снисхождения. Расслабляться не хотелось. Из своих бесчисленных познаний Эрдэнеев, подобно Сократу, сделал вывод, что ничего не знает, и тем был принужден всегда интересоваться новым.
Он вышел на крыльцо и закурил японскую сигаретку. Шум во дворе немного стих, потому что многие стали разговаривать шепотом. Эрдэнеев заметил, что на него устремлены глаза от клана Модоновых. Александр был женат на дочке Цырена Модонова, внука Тумэна Модонова. И как только гость докурил сигаретку, все стихло, к нему пошли жена Цырена Дулма и внучка Бутидма, раскинувшие на открытых ладонях синий хадак, а за ними ковыляла беззубая прабабушка Очирханда с белой пиалой кумыса. Все женщины были одеты в одинаковые малиновые тэрлиги, украшенные серебром, и в высокие малгаи, одинаковые, потому что все пели в народном хоре. Они вручили Зоригто Эрдэнеевичу хадак и запели песню чаши, аягын дуун:
