– Мы, то есть коммунисты советские, в конце концов людей одели, обули и накормили, – рассуждал Зоригто Эрдэнеевич (с партбилетом он до сих пор не расстался!), сидя дома в Улан-Удэ после обеда с Чингисом. – А когда пытаемся вкладывать что-то в их сознание, всегда начинаются проблемы. Сознание скрытно, неподатливо, непроявляемо. Твоя Марина Васильевна не хотела тебя со мной отпускать, но отпустила. Пожалела, что я старый. А один я бы и не поехал уже. И вопрос, с какими взглядами мы вернемся из Тибета, что там увидим? А может, будет так, будто и не ездили? Странные люди пошли нынче. Всё пропускают мимо себя. Ничем не впечатляются. Мы живем в череде поколений, но почему тогда не повторяем предыдущие поколения, чтобы меньше терзаться об утратах? Меняемся, меняемся – зачем? Помню, каким ты был в детстве. Где это все? Себя мальчиком почти не помню, а тебя помню, и жаль утекших лет. Я уже думал, что ничего не получится из моей затеи. Не попасть в Китай. И тут китайцы получили Даманский, а с ним еще и еще острова, и вдруг смягчились. Разрешение получено. И опять со мной легенда. Я востоковед. Издавна занимался антирелигиозной пропагандой и хочу успеть завершить свой труд, содержащий выпады против буддизма. Ну, чего врать! А иначе нельзя. Весь век, пока живем, нас ломают, ломают, пока не сломают совсем последним часом. Живем скрытно, врем в угоду политике и пропаганде. А ты, Чингис, мой сын, без коего мне не обойтись в дороге по причине моей старости. Итого, возьмешь фотоаппарат и будешь фотографировать успехи окитаивания Тибета. На обратном пути пленку надо будет проявить и предъявить китайцам. Этюдник взять тебе не разрешили, только альбом для зарисовок. Как тебе все это?
– Ты что, отец, шумишь? Врать не привыкать. У нас в полку тоже были политзанятия. Так мы смотрели на них сквозь скуку. Без них понятно, что раз присягу давал, то служи. Сейчас читаю материалы по Тибету, что ты мне принес. На первых советско-китайских переговорах в сорок девятом Мао Цзэдун сказал Сталину: «Я хотел бы отметить, что присланный вами авиационный полк оказал нам большую помощь. Разрешите мне поблагодарить вас, товарищ Сталин, за это и попросить задержать эти самолеты в Китае, чтобы они помогли в переброске продовольствия войскам, готовящимся к наступлению на Тибет». Сталин ответил Мао: «Хорошо, что вы готовитесь к наступлению. Тибетцев надо взять в руки». Китайцы взяли Тибет и поставили советский МиГ в виде памятника в Лхасе перед дворцом Потала. И мы с тобой это увидим. Я сфотографирую родной МиГ и скажу китайцам: «Я летал на таком самолете». И все будут довольны.
– Я хотел было перед отъездом посетить Иволгинский дацан, посоветоваться, как вести себя в Тибете и не передать ли туда просьбы наших лам. А меня проинструктировали и сказали, что ламы не должны знать о моей поездке. Перестраховываются. «Как бы чего не вышло». Я еще раньше прочел двухтомник Гомбожапа Цыбикова «Буддист-паломник у святынь Тибета», изданный в Новосибирске десять лет назад. И только потому изданный, что тогда китайцы объявили «период диалога на основе конструктивного компромисса» с Тибетом. И нашим спецслужбам понадобилось проработать проблему, почему и издали наконец-то книгу Цыбикова. Я тогда подумывал, не напроситься ли мне в Тибет. Да ведь ты знаешь, Чингис, что из-за приметных шрамов на тыльных сторонах ладоней меня навсегда исключили из списка лиц, направляемых в заграничные командировки. Теперь же, смотри, – отец раскрыл ладони перед сыном, – я состарился, и шрамы стали незаметны. Да и в целом кто меня за границей узнает, против фотографии пятьдесят шестого? Сядем завтра без огласки на поезд «Москва – Пекин». В пятьдесят шестом я ехал в таком поезде с выдающимся деятелем Китая Сяо Санем – я тебе рассказывал. И он подарил мне свою пекинскую книжку с дарственной надписью. Возьму с собой на всякий случай. Имя Сяо Саня китайцам внушает уважение. Еще бы, сподвижник Мао Цзэдуна!
– Отец, а все же скажи, что ты делал в Монголии тогда? Я так и не понял. Ты говорил, что служишь железнодорожным инженером.
– Так и было, Чингис. Так и было. «Что было, то было, и нет ничего». Так поется в одной грустной советской песне.
Эрдэнеев вышел и постоял на балконе, наблюдая, как движутся по благосклонности неба белоснежные горы облаков. Он думал: «Когда-нибудь Чингис будет смотреть с этого балкона моими глазами. А потом сыновья и внуки Чингиса будут смотреть с этого балкона его глазами». Он вернулся в комнату, включил грампластинку с аудиоуроками китайского и принялся усердно вслушиваться. Пластинки он купил в Москве. Из Нижнего Новгорода он тогда взял билет на поезд и навестил в Москве любимую дочь Мэнэми-Марию. Там, гуляя с ней, он купил пластинки и старый ошанинский учебник китайского языка.
