«Вот и адаптация. Стирка по расписанию. Вода в чайнике — стратегический ресурс. А чтобы мыть посуду сразу — надо объяснять, что ты не враг народа».
В своей комнате она села обратно на кровать. Сквозь окно, за которым серело октябрьское утро, виднелась облупленная вывеска магазина «Кулинария». Где-то гудел трамвай.
Снова скрипнула дверь — кто-то проверил, не заперта ли.
Анна достала блокнот и записала ручкой с потёками: «Урок на сегодня: кипяток — провокация. Убираться — строго в день графика. Слишком чисто — вызываешь подозрения. Бытовая маскировка обязательна».
Она подложила одеяло под спину и прижалась к стене.
«Моя мечта — горячий душ. И чтоб никто не считал, сколько раз я вскипятила воду. Но пока что — плита, тазик, тряпка. А главное — не выделяться».
За стеной кашлянула Лидия. Снова запахло рыбой. Где-то вдалеке загудел радио-голос:
— Пятилетний план выполнен досрочно…
Анна вздохнула.
«Досрочно — это хорошо. Я бы тоже хотела досрочно домой. Но пока — жить здесь. В коммуналке. В 1968-м. Без скандалов. Без подводок. Без чайников лишний раз».
День в коммуналке начался с очереди к плите.
Кухня, затянутая запахом жареного лука и угарным дымом от плиты, гудела как муравейник. Радиоприёмник на шкафу сипел «Широка страна моя родная», а на стене под расписанием уборки чьей-то рукой жирно было приписано: «Очередь соблюдать!».
Анна стояла у плиты с алюминиевой кастрюлькой, в которой томилась гречка. Крупа вываривалась медленно, как терпение соседей.
— Девушка, — прогремел голос Ивана от стола. — Вы, простите, с какого раза с утра плиту занимаете?
Анна подняла глаза. Иван, в засаленной майке, держал стакан с чаем и внимательно её рассматривал.
— Я по очереди. После Кати.
— Это если Катя готовит, — вмешалась Лидия, режущая лук. — А не если ты за неё кашу варишь. У нас не ресторан.
Катя, сидевшая на табуретке с тетрадью, подняла глаза:
— Мы договорились. Я ей за это помогу с биологией.
— С чего это вдруг такие бартеры пошли? — Хмыкнула Лидия. — Только вселилась, а уже командует.
— Никем я не командую, — Анна выдохнула, помешивая кашу. — Я просто договорилась.
«Кухня как суд, только вместо приговора — очередь за газом. А свидетели — с половником».
Вера Павловна сложила газету «Известия», подняла очки и вмешалась:
— В коммуналке не договариваются, а обсуждают. И всё записывается в журнал, если что. У нас порядок.
Анна попыталась улыбнуться.
— Запишите. Я только гречку сварю и сразу освобожу.
Иван чмокнул языком.
— Да не в том дело. Просто, когда человек каждый день стоит у плиты, это не к добру. У нас, между прочим, люди работают.
— Я тоже, — сухо ответила Анна.
— Только возвращаетесь как-то поздно, — тихо заметила Лидия. — С фонарями по двору шастать — это не норма.
«И начинается. Сейчас будет: или шпионка, или любовница буржуя».
Анна выключила конфорку и быстро поставила кастрюлю на подставку. Пар взметнулся вверх, и на мгновение кухня утонула в облаке гречки и лука.
— Всё. Плита свободна.
— Ну слава богу, — фыркнула Лидия, вытирая доску. — А то я думала, каша у тебя какая-то заграничная — вечная.
Катя поднялась с табурета:
— Я потом посуду помою, ладно?
— Конечно, — кивнула Анна. — Спасибо.
Она вылила себе немного каши в миску и направилась в сторону двери, но краем уха уловила за спиной:
— Чай не пьёт, кофе варит. Посуду сама. Плита по бартеру. Кто такая вообще?
Анна вошла в коридор, прижимая к груди миску.
«Кажется, если я дышу не в такт с радио — уже шпионка».
В своей комнате она закрыла дверь и присела на кровать. Горячая гречка парила в ладонях. Влажные стены комнаты напоминали: здесь всё просачивается — и шум, и запахи, и мнения.
Она съела ложку, криво улыбнулась.
«Гречка, зато не под прицелом. Завтра кипятить не буду — а то ещё газ подсчитают».
И осторожно записала в блокнот: «Дипломатия: уступи плиту, предложи бартер, не возвращайся поздно. И никогда не говори слово “пицца”».
Тусклый свет лампы падал на облупившиеся обои, отбрасывая длинную тень от стула на пол. За окном было темно, только редкий свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкую занавеску. Комната дышала холодом.
Анна сидела на краю кровати, обмотав плечи серым вязаным платком. Под ногами стоял чемодан. Металлический замок блестел тускло, как глаз уставшего сыщика.
Она аккуратно подняла крышку, оглянувшись в сторону двери. Скрип половиц в коридоре заставил её затаить дыхание.
«Если найдут телефон, меня не посадят — меня изучать повезут. В лучшем случае».
Смартфон лежал завернутый в махровое полотенце, батарея отсоединена, экран выключен. Косметика — блестящая помада, тушь, две круглые баночки с тоном — были спрятаны в старый чехол от очков. На дне — серьги: серебро, гладкие, с лёгкой инкрустацией.
— Что ты там прячешь? — Голос Веры Павловны, глухой, но чёткий, раздался у двери.
Анна вздрогнула, но не захлопнула крышку. Она медленно подняла голову.
— Письма. Старые. Из дома.
Вера Павловна стояла, слегка наклонившись, держась за косяк. На ней был тёплый халат с вытертыми рукавами, в очках отражался свет лампы.
