«Юра, ты мне должен бутылку — или две. Хотя бы морально».
Она встала, сложила бумаги в портфель, выключила свет и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном медленно проехал трамвай, звякнув, будто в знак одобрения.
В этот момент Анна уже не чувствовала себя потерянной. У неё был план. И — самое главное — доказательство. Пусть и добытое не по уставу.
Зал суда встретил её ледяным воздухом и тяжёлым запахом лакированного дерева. Высокий потолок с облупленной лепниной давил сверху, словно напоминая: здесь не место самоуверенности. На стене — флаг СССР и портрет Ленина с тем же прищуром, что был в коллегии, будто следил за каждым словом.
Анна шагнула к столу защиты. Сквозь скамьи просачивался шёпот — женщины в платках, рабочие в ватниках, несколько студентов. Все смотрели.
«Здесь не суд, а театр с лозунгами. И я пока не знаю, в какой роли выступаю».
Она опустила папку с делом Галанскова на стол. Листы — аккуратно разложены, подписи выведены чернилами, словно специально для учебника. Анна поправила платок на голове и подняла глаза.
Судья уже сидел. Молодой.
Чёрная мантия — сшита грубовато, но сидит безупречно. Лицо — усталое, точёное, взгляд жёсткий. Михаил Орлов.
«Он не старик с партсобраний. Умный. И точно будет мешать».
Секретарь севшим голосом объявил:
— Дело № 1-12 по обвинению гражданина Галанскова Юрия Ивановича, статья 70 часть первая, статья 88 прим 1 УК РСФСР.
Анна сжала ручку. Михаил взглянул на неё, чуть приподняв бровь.
— Сторона защиты готова?
— Да, Ваша честь.
Он кивнул, не записывая. Повернулся к прокурору.
— Товарищ Соколов, начинайте.
Прокурор, мужчина лет пятидесяти, с аккуратно зачёсанными волосами и хищными глазами, поднялся.
— Подсудимый Галансков занимался распространением антисоветских воззваний под видом литературного альманаха. Кроме того, в ходе обыска у него были изъяты валютные средства — доллары и марки. Мы расцениваем эти действия как намеренное подрывание основ социалистического строя.
Анна выждала, пока Соколов не сел, и поднялась.
— Ходатайствую о вызове свидетеля — Петра Васильевича Лаврентьева, — она взглянула на Михаила. — Доносчика.
Зал чуть шевельнулся. Судья заметно напрягся.
— Свидетеля, — сухо уточнил он. — Не “доносчика”.
— Свидетеля. Простите.
Петра Васильевича ввели. Мужчина — худой, с нервной улыбкой, теребит полы пиджака. Анна посмотрела на него поверх листов.
— Вы утверждаете, что лично видели доллары у обвиняемого.
— Так точно. Он показывал мне.
— А когда это было?
— В марте, где-то числа двадцать третьего.
Анна перелистала листы.
— Протокол указывает обыск 28 марта. Вы были при обыске?
— Нет.
— А кто ещё, кроме вас, видел валюту до обыска?
— Я… не знаю.
— Он вам их передавал в руки?
— Нет.
— То есть вы утверждаете, что он показал вам деньги, но не дали в руки, и никто больше этого не видел.
Прокурор поднялся.
— Возражаю.
Анна повернулась к Михаилу.
— Я задаю вопросы, касающиеся прямых обвинений. Прошу позволить закончить.
Михаил молча кивнул.
— Где именно он вам их показал?
— В своей комнате.
— Дверь была закрыта?
— Да.
— То есть, при закрытой двери, без свидетелей, без передачи вам в руки, вы утверждаете, что обвиняемый продемонстрировал вам иностранную валюту.
Мужчина замялся.
— Ну, да… вроде как…
Анна села. В зале повисла пауза. Соколов сузил глаза, склонившись к документам.
Судья Орлов молча листал протокол. Потом поднял глаза на Анну. Долго смотрел, сдержанно, без эмоций.
— Защите замечание за эмоциональную форму допроса. Продолжайте в рамках УПК.
Анна кивнула.
— Есть.
«Он зол. Но я попала в точку».
Когда заседание прервали на обеденный перерыв, Анна собрала папку и шагнула к выходу. Михаил стоял у столика с кипой дел. Остановил её жестом.
— Товарищ Коваленко.
— Да.
— У нас тут не диспуты. Это не кружок политической сатиры.
— Я не сатирик. Я адвокат.
Он смотрел пристально, и вдруг еле заметно усмехнулся уголком рта.
— Посмотрим, как долго.
Анна вышла в коридор. Сквозняк ударил в лицо. Она не чувствовала холода.
«А теперь он знает, что я не промах. И это — опаснее, чем прокурор».
Кабинет Михаила Орлова встретил её скрипом плохо подогнанной двери и запахом табака, впитавшегося в стены, в бумаги, в воздух. В окне — серое небо и сугробы вдоль улицы, где мерно позванивал трамвай. Над деревянным столом — портрет Ленина, будто застывший в укоре.
Анна вошла, сжимая папку. В тусклом свете лампы её пальцы казались белее обычного.
Михаил сидел за столом, в мантии, с расстёгнутым воротом. Левой рукой постукивал по столешнице, правой сжимал сигарету — «Ява», обломанная у фильтра. Он не встал, не предложил сесть.
— Закройте дверь.
Анна закрыла.
— У вас странные методы, Коваленко, — произнёс он спокойно, но голос звенел, как стальная струна.
— А у вас — странные протоколы, — парировала она, бросив взгляд на его руки. Тонкие, с длинными пальцами, но ногти обкусанные. — Вызывали, чтобы это обсудить? Или предложить перейти на сторону обвинения?
Он затушил сигарету в пустой чернильнице.
— Вы вчера устроили представление. Допрос Лаврентьева напоминал не судебное следствие, а буржуазный спектакль.
Анна наклонила голову.
