Анна краем глаза видела Галанскова. Тот сидел, выпрямившись, глаза смотрели прямо в неё, полные такой странной, хрупкой надежды, будто он видел свободу на другом берегу залива.
— Кроме того, — продолжила Анна, не глядя на Михаила. — Свидетель Коршунов, заявивший о наличии иностранной валюты, на допросе 10 января путался в показаниях. Сначала он утверждал, что видел купюры «на письменном столе», затем — «в ящике шкафа».
Соколов резко заговорил:
— Вы пользуетесь демагогией!
— Я пользуюсь показаниями из материалов дела.
Михаил поднял взгляд.
— Достаточно. Суд уходит на совещание.
Шорох, шум, движение. Михаил поднялся, ушёл, захлопнув за собой дверь.
Анна осталась стоять.
«Это всё. Или оправдание, или я — на подозрении у прокурора, под холодным взглядом судьи и под весом своей совести».
Минуты в зале растянулись, как во сне. Галансков что-то писал на обрывке бумаги. Публика шепталась.
Михаил вернулся через двадцать семь минут.
Он сел, выровнял мантия на плечах и проговорил сдержанно:
— Суд пришёл к следующему заключению. Обвинение по статье 88-1 признать недоказанным. Переквалифицировать обвинение по статье 70 на часть первую статьи 190-1. Назначить наказание — один год условно с испытательным сроком.
В зале повисла пауза.
Потом — кто-то выдохнул. Кто-то ахнул.
Анна стояла, не шелохнувшись.
«Я выиграла».
Сзади — лёгкий смешок. Галансков посмотрел на неё, губы дрогнули в едва заметной благодарности.
Михаил смотрел на неё пристально. Ни улыбки, ни одобрения. Только напряжённая, неразрешимая мысль в глазах.
Соколов подошёл к ней после заседания, остановился вплотную.
— Я вас не недооценил, — проговорил он глухо. — Но вы не забывайте: Ярославль — не ваш город. И советский суд — не место для самоуправства.
— А вы не забывайте, что даже в Ярославле действует УПК, — ответила она спокойно.
— Мы ещё встретимся.
Он ушёл.
Анна выдохнула.
«Спасла человека. Да. Но какой ценой? Подкуп. Цинизм. Риск. И теперь — мишень».
Она вышла из зала суда. Январский свет бил сквозь стекло, отбрасывая на кафель блики. Она почувствовала, как плечи распрямляются.
В сумке, рядом с протоколом, лежали часы с гравировкой.
«Я.Г. 1968».
Тиканье не слышно — но оно шло. Секунда за секундой, шаг за шагом — по дороге, где её уже ждали.
Утро в коммунальной квартире началось со скрипа дверей и запаха подгоревшего лука. Из кухни несло жареной рыбой и квашеной капустой, вперемешку с духотой кипящего чая и сыростью, въевшейся в потолок.
Анна села на свою скрипучую кровать, натянула платок поверх мокрых от умывания волос и достала из-под кровати жесткий, потёртый чемодан. Щёлкнул замок. Под старым свитером лежал аккуратно упакованный смартфон, пустой флакон дорогих духов и компактная складная расчёска с зеркалом. Она закрыла чемодан, как только услышала шаги за дверью.
«Как трофей с другой планеты. Даже батарея на нуле — а спрятать страшно».
На стене висело выцветшее расписание уборки: по средам и воскресеньям — коридор, по пятницам — кухня, по понедельникам — уборная. Её имя, выведенное аккуратным почерком Веры Павловны, стояло в графе «Суббота — раковина».
Анна вышла в коридор. Половицы под ногами жалобно застонали. Из кухни донёсся голос:
— Опять чайник забыла! Лид, ты на плиту ставила?
— Я что, нянька всем чайникам? Пусть новенькая следит!
Лидия, домохозяйка с рукой в старом вязаном рукаве, стояла у плиты с руками в боках. Плита чадила, чайник звенел, будто в панике.
Анна подошла, взяла тряпку, подняла крышку — внутри кипело.
— Я за ним смотрела, — тихо сказала она. — Просто отошла за кружкой.
— Отошла… — протянула Лидия с прищуром. — Ага. Ты бы у нас в феврале отошла — всё б замёрзло. У нас, девочка, плита — она как член семьи. За ней глаз да глаз.
Анна молча достала из шкафа алюминиевую миску, плеснула в неё горячей воды, достала из кармана тряпку и аккуратно принялась мыть чашку.
Катя, студентка с косой и тетрадкой, глянула с удивлением.
— Вы всегда так? Сразу?
— Привычка, — пожала плечами Анна.
— Московская? — С усмешкой вставила Лидия. — Там, поди, и вода сама льётся, и посуда сама стирается. У нас, родимая, не барыня — привыкай.
— Привыкну, — коротко сказала Анна.
«Ага. К тазикам вместо душа. К плите с характером. К тому, что если помыла посуду — ты уже подозрительная».
Вера Павловна появилась в дверях кухни в пиджаке и очках на резинке.
— Анна Алексеевна, — начала она сухо. — Вы, кажется, воду берёте кипячёную для мытья?
— А что?
— Это, конечно, не запрещено, но… экономьте. Мы дрова не получаем, у нас электричество — как золото. Иван вчера чуть свет не вырубил, пока ваш чайник три раза закипал.
Иван, рабочий с запахом машинного масла, вошёл следом.
— Я ничего не вырубал. Просто у неё провод греется, как на заводе.
Анна почувствовала, как пылают уши.
— Я только один раз кипятила.
— Ага, — буркнул Иван, проходя мимо. — В следующий раз пусть в тазике сразу моет, как все.
Она вытерла руки, поставила кружку на подоконник и вышла из кухни, чувствуя на себе взгляды.
