— На спектакль вы вчера не возражали. Даже разрешили продолжать.
Он встал.
— Если вы снова выйдете за рамки, я направлю представление в коллегию.
— С формулировкой… — она прищурилась. — …«за чрезмерную инициативу»?
Он подошёл ближе, остановился в шаге от неё. Его глаза — холодные, серые, с тенью бессонных ночей.
— С формулировкой «за использование сомнительных методов».
Она скрестила руки.
— Донос? Это всё, на что способен советский судья?
Он выдохнул через нос.
— Адвокат Коваленко, не испытывайте моё терпение.
— А вы — мою фантазию. Я думала, вы скажете что-то свежее.
Он смотрел молча. Потом медленно сел, опёршись локтями на стол.
— Я знаю, вы не из Ярославля. Я знаю, что в документах пробелы. И если вы думаете, что в этом здании никто не обратил внимания — вы ошибаетесь.
Анна замерла. В ушах зазвенело, но лицо не дрогнуло.
— Угроза?
— Предупреждение.
Она кивнула, медленно.
— Принято. Но вы меня недооцениваете.
Он ответил почти шёпотом:
— Возможно. Но и вы — меня.
Пауза повисла между ними, густая, как табачный дым.
Анна повернулась к двери.
— Если вам станет скучно — зовите ещё. Может, я что-нибудь продекламирую.
— Не сомневаюсь.
Она вышла, прикрыв за собой дверь. Коридор был пуст, лампы мерцали.
«Вот теперь игра началась. И правила пишем оба».
Коридор Ярославского областного суда дышал сыростью и гулом далёкого громкоговорителя, вещавшего с улицы про «успехи пятилетки». Стены в облупленной краске, неровный кафель, под которым скрипели доски. В воздухе — запах старого дерева, мыла и казённой бумаги.
Анна шла по коридору, прижимая к себе папку с делом Галанскова, будто щит. Пальцы зябко касались обложки, в которой лежали её надежды и её просчёты.
«Спокойно. Ты не в Лефортово, и не в телесериале. Просто прокурор. Советский. Упрямый. Мелочный. Но человек».
У входа в зал стоял Соколов — прокурор с лицом из агитационного плаката. Строгий костюм, вычищенные пуговицы, портфель в руке. Его холодный взгляд скользнул по ней, как нож по стеклу.
— Товарищ Коваленко.
Она остановилась, улыбка на лице — вежливо-официальная, как на фотографии в фальшивом паспорте.
— Прокурор Соколов.
— Любопытный допрос вы устроили. Прямо как в американских фильмах.
— Я предпочитаю действовать в рамках закона, — ровно ответила она.
Он чуть склонил голову, прищурился.
— Именно поэтому у меня вопрос. Откуда вы так хорошо ориентируетесь в деле? Секретарь суда утверждает, что материалы были на подписи до самого утра.
— Внимание и логика, — пожала плечами Анна. — Достаточно просмотреть протокол и…
— И подкупить кого следует?
Она замерла.
— Простите?
Он сделал шаг ближе.
— Я сказал: адвокат, только что приехавшая из Москвы, без местной практики, без опыта советских заседаний, в первый же день — и уже выявляет процессуальные ошибки. Слишком красиво, чтобы быть честным.
Анна сжала зубы.
— Вы хотите официально заявить об этом?
— Пока нет. Я просто наблюдаю.
Соколов оглянулся, затем склонился к своему помощнику, стоявшему у стены.
— Запиши: допрос свидетеля проведён с агрессией, поведение защитника вызывает сомнения в правомерности подготовки.
Анна смотрела, как тот выводит что-то в тетради, и кровь ударила в виски.
«Значит, играем в наблюдательность? Ладно. Я умею».
— Протокол допроса я сдам в канцелярию, — сказала она громко, будто между делом. — А вы, если хотите, можете подать жалобу в президиум.
Он ухмыльнулся.
— Я предпочту собрать больше. У нас тут не Москва.
— Да уж, — Анна кивнула. — Здесь, как видно, любят собирать. Особенно досье.
Он приподнял бровь.
— Осторожней с тоном, Коваленко. У нас за язвительность не премируют.
— А у нас — за фанатизм не награждают.
И пошла мимо, ровным шагом, чувствуя, как его взгляд впивается в спину. В ухе всё ещё звенел голос из динамика: «Стране нужны новые рекорды!».
Она почти усмехнулась.
«Рекорды, Соколов? Хорошо. Будем играть на время».
В зале Ярославского областного суда стоял холод — не тот, что от стены, а особый, процессуальный, пропитанный казённой тишиной и запахом сырости, старых чернил и сосредоточенных взглядов. Скрипнули скамьи, кто-то чихнул, и снова — напряжённая тишина.
Анна Коваленко стояла у стола защиты, папка с делом Галанскова лежала перед ней, открытая, как рана. Её пальцы упирались в обложку, ногти касались края протокола обыска.
Михаил Орлов, в мантии, сидел на возвышении, взгляд его был устал, но цепок. По лицу скользнула тень — он уловил движение Анны, как охотник — дрожь в кустах.
Соколов громыхал голосом у стола обвинения, потрясая листами:
— Агитация! Валюта! Клевета! Всё в деле! Всё документально!
— Документально? — Перебила Анна, голос твёрдый, ровный. — Разрешите напомнить суду, что при изъятии так называемой валюты понятые не расписались ни на одном листе протокола.
Соколов рванулся:
— Подписи есть! Там…
— …не там, — спокойно продолжила Анна, поднимая страницу. — Подписи понятых стоят внизу на последнем листе, но не рядом с описанием изъятых предметов. Это прямое нарушение статьи 170 УПК РСФСР.
Михаил взял папку. Лист за листом, щелчки бумаги — будто удары по столу.
