«Сказать “круто” — и я в КГБ. Чудно. Хотя, может, уже и в списках».
— Я всё понимаю, — тихо сказала она. — Больше так говорить не буду. Неловко вышло.
— Вот и молодец, — отрезала Лидия. — А то мало ли… сейчас всякое бывает. Люди ушами шевелят, потом и протокол составляют.
— Протокол — это мне не надо, — Анна сдержала нервный смешок. — Лучше гречку доварю.
Радио захрипело и затихло. Иван встал, поправил майку и глянул на неё внимательно.
— Смотри, москвичка, поаккуратнее. Здесь всё видно, слышно и помнится. А язык — он такое дело… может, и подвести.
Анна кивнула. На плите гречка закипела окончательно. Она убавила огонь и отвернулась к стене.
«Никакой иронии. Только добротная ткань и правильные слова».
Она молча сняла кастрюлю с огня и пошла в свою комнату, не оборачиваясь. В спине горело — не от взгляда, а от того, как легко можно было спалиться. Одна фраза. Одно слово.
А завтра она выучит, что вместо «круто» надо говорить «ничего себе» или «здорово». И не забывать улыбаться скромно. Как будто всю жизнь варила гречку с восьми лет.
Трамвай за окном дребезжал, как больной бронхитом старик, и вместе с криком уличного громкоговорителя мешался с запахом табака и сырости. В кабинете было душно — осенний Ярославль не щадил даже здания юстиции. Свет тусклой лампы жёлтым пятном ложился на облупленный стол, заваленный бумагами. Над ним висел портрет Ленина с суровым, почти неодобрительным выражением, словно следил за каждым вдохом.
Анна стояла перед столом, держа в руках аккуратно сложенные документы: фальшивый паспорт и трудовую книжку, выданные Григорием. Скромное платье и платок были подобраны намеренно — ни одной лишней детали. Она слегка выпрямилась, сжав плечи, будто собиралась вступить в судебные прения.
— Трудовая, говорите, из Москвы? — Руководитель коллегии, сухощавый мужчина с тяжёлым взглядом и густыми бровями, поднял глаза от бумаг. — МГУ?
— Да, юрфак, выпуск 61-го, — чётко ответила Анна. — Работала в юридической консультации на Сретенке. По семейным обстоятельствам вернулась на родину.
— Родина, значит, Ярославль? — Мужчина закашлялся и достал папиросу из пачки «Явы». — По фамилии не скажешь.
— По линии матери, — улыбнулась она. — Коваленко — её девичья.
Он закурил, не сводя с неё взгляда, будто выискивая слабое место.
— А у нас тут не Москва, товарищ Коваленко, — медленно произнёс он. — Здесь дела настоящие. Не разводы и имущество, а трудовые споры, уголовка, иногда с направлением из обкома. К бабам у нас отношение… как бы сказать… аккуратное. Не всем оно по плечу.
Анна спокойно подняла взгляд.
— Именно поэтому я здесь. По плечу мне всё. Хоть убийство, хоть статья за антисоветчину.
Руководитель поднял бровь. Он явно не ожидал такого тона.
— Смело. У вас, я смотрю, и речь столичная.
— Пытаюсь отучиться, — она отступила на шаг, выдерживая дистанцию. — Но законы, товарищ, везде одинаковы.
— Законы, — протянул он, постукивая пеплом по краю пепельницы. — Тут недавно бумага пришла… по Галанскову. Слыхали?
— Диссидент. «Феникс-66». Под следствием с весны.
Он посмотрел на неё внимательно.
— И откуда вы так знаете?
— Из газеты. Было пару строчек в «Правде».
Молчание повисло между ними. За окном вновь грохнул трамвай.
— Хм, — наконец выдохнул он. — Дело пыльное, политическое. Наблюдение есть, указания будут. Вас могу поставить на него… временно. Посмотрим, как пойдёт. Но сразу предупреждаю: ни шагу в сторону. Всё по инструкции.
— Поняла, — коротко кивнула Анна. — Писать буду от руки, дела не копирую, с органами — только через вас.
— Ну, вы не промах, — усмехнулся он. — Значит так. Испытательный срок — месяц. Потом решим. Начнёте с завтрашнего дня, с утра, приём внизу. Там же и материалы.
Анна протянула руку — он пожал её неохотно, но крепко.
— Спасибо за доверие.
— Пока что — это не доверие, а интерес. Не каждый день к нам из Москвы возвращаются. Тем более женщины.
Она повернулась к двери, чувствуя, как по спине стекло напряжение.
«В 2005-м я бы уже работала, без этих бровей и портрета над головой. А тут — марш на фронт, и без каски».
Но когда она вышла в коридор и вдохнула сырой воздух Ярославля, внутри появилось странное, но настоящее облегчение.
У неё был шанс. Теперь главное — не оступиться. И изучить дело Галанскова до последней запятой.
Пыль в архиве висела в воздухе почти материально — мелкими частицами оседая на стол, папки и волосы. Доски пола скрипели при каждом шаге, словно возмущались вторжению в свою вековую тишину. Окно было приоткрыто, из-за чего с улицы доносился гул трамвая и чьи-то сердитые крики: торговались за картошку.
Анна сидела, склонившись над делом Галанскова. Листы, хрупкие от времени, шелестели сухо, как старые письма. На первой странице жирным шрифтом значилось: «Обвинительное заключение по ст. 70 УК РСФСР».
«Антисоветская агитация… восемьдесят восьмая с примочкой… Да у вас тут целая статья на статью», — мысленно пробормотала она, выискивая знакомые обороты. Почерк прокурора был убористый, в духе времени: всё выверено, с идеологическим жаром.
