Хоккей живет атакой полностью

Конечно, мы не неженки и не раз играли в таких залах, где все шестьдесят минут встречи стоял неистовый рев трибун, поддерживающих наших соперников. И побеждали! Нас этим не испугаешь. Но неприятно, когда дома, в родных стенах, меняется расположение болельщиков к команде из-за одного случайного поражения. Кстати, в этом отношении мне нравится, как болеют в Канаде и в Чехословакии. Здесь болельщики все время поддерживают свои команды, независимо от того, выигрывают или проигрывают их любимцы.

Да, без болельщиков наша жизнь в спорте была бы не полна, потеряла бы многое. И хочется выразить сердечную благодарность всем этим неутомимым и подчас незнакомым друзьям. Во время каждого чемпионата мира мы получаем сотни телеграмм с Родины. И самым лучшим ответом на них бывает только победа.

Но мы чувствуем внимание болельщиков и после матчей. Думаю, не ошибусь, если скажу, что все хоккеисты сборной, да и нашего клуба тоже, получают массу писем от своих почитателей. Многим приходилось отвечать на вопросы и во время очных встреч с болельщиками. Мне и моим товарищам по тройке частенько приходилось беседовать с любителями спорта, особенно во время отпусков. На заводах и фабриках, в институтах и на стройках, в колхозах и воинских частях, как, впрочем, и в письмах, задают очень много разных вопросов. Чаще всего среди них фигурируют такие: «Как стал хоккеистом?», «Страшно ли было играть с профессионалами?» и... «Кто куда переходит?». Интересуются, конечно, подробностями и деталями, о которых в газетах не пишут. Однажды в письме меня просили помочь... достать клюшку, коньки и шлем, даже необходимый размер указали. Но это я отношу на счет уже ставшей традиционной острой нехватки хоккейного инвентаря.

Думаю, что на многие вопросы я даю ответ этими заметками. Часто меня спрашивают еще и вот о чем: есть ли у меня самая памятная шайба, заброшенная в ворота соперников, и самый памятный матч? Конечно же есть, как и у любого другого хоккеиста. Всегда буду помнить и свой первый гол в чемпионатах страны, и первый матч, первый поединок в мировом первенстве, и шайбу, открывшую счет моим голам в сборной СССР; первую встречу с профессионалами и гол, забитый в ворота Драйдена. Словом, есть что вспомнить. Но, пожалуй, только одна забитая шайба и только один сыгранный матч врезались в память больше других.

Особой привычки считать лично мной заброшенные шайбы я никогда не имел. У нас в тройке это не было принято. Ведь играешь не ты один, а вся команда. И какая разница, кто забил — ты или твой партнер. Главное — забросить шайбу. И могу с чистой совестью сказать, что ни я, ни Володя Петров, ни Валера Харламов не гнались за рекордным количеством заброшенных шайб. Мы всегда действовали по принципу: если у кого-то из партнеров лучшая позиция, шайбу тут же следует отдать ему. Конечно, в конце сезона приятно заглянуть в газеты и узнать, сколько раз ты и твои партнеры поразили ворота соперников. Но вот суммировать все шайбы мне и в голову не приходило.

И вдруг перед началом чемпионата страны 1979 — 1980 годов в газетах появились заметки, в которых сообщалось, что на моем счету в первенствах страны оказалось 396 забитых шайб и до заветной черты — 400 — осталось рукой подать. И мне буквально житья не стало. Где ни появлюсь, везде один и тот же вопрос: «Борис, когда забьешь юбилейную?» Особенно это стало волновать почему-то журналистов и фотокорреспондентов. Они косяками стали ходить на матчи ЦСКА, и в их глазах можно было прочесть все тот же немой вопрос. И я поддался этому ажиотажу, начал усиленно штурмовать этот неожиданно появившийся рубеж.

В первом же матче нового чемпионата мне удалось забить одну шайбу в ворота «Крыльев Советов», причем решающую. Мы победили — 3:2. А потом словно кто-то заколдовал этот маленький черный каучуковый диск. Ну никак он не хотел меня слушаться, не шел в ворота, да и все. Играем с «Ижсталью», выигрываем 7:3, но я не забиваю. С «Химиком» — 4:2, то же самое. С горьковским «Торпедо» — 8:1, опять мимо. Наконец во время игры в Ленинграде с местным СКА, которую мы выигрываем 12:3, мне удается забить две шайбы. «Есть 399!» — запестрело в газетах. А у меня, как нарочно, опять все застопорилось.

Уже значительно позже, примерно через год, прочитал я книгу знаменитого Пеле «Моя жизнь и эта прекрасная игра», где он описывает свои мучения по поводу тысячного гола. Как мяч упорно не слушался его, как из самых верных положений он то попадал в штангу, то промахивался, как постепенно его стал охватывать страх, что он никогда не забьет этот несчастный тысячный гол, что просто разучился забивать. И какие муки он испытывал, когда товарищи доверили ему пробить пенальти, как ударил почти с закрытыми глазами и... наконец-то забил. Повторяю, прочитал я эти строчки почти через год после описываемых мной событий, но испытывал я тогда те же чувства, что и знаменитый футболист.