Холли начинает бросать статуэтки в камин, с силой швыряя их. Некоторые остаются целы, но большинство разлетается вдребезги. Особенно те, что попадают в ненастоящее полено.
Холли получает от этого не так много удовольствия, как она ожидала. Гораздо приятнее было курить на кухне, где курение всегда запрещалось. В конце концов она вываливает остальные статуэтки из мусорного пакета на покрывало, подбирает несколько осколков, вылетевших из камина, и сворачивает покрывало. Холли слышит, как внутри звякают осколки, и
— Вот так, — говорит она, отряхивая руки. —
Холли возвращается в дом, но не собирается обходить все комнаты. Она увидела всё, что хотела, и сделала всё, что нужно было сделать. Они с матерью не квиты, и никогда не будут квиты, но избавление от статуэток и покрывала стало первым шагом к избавлению от лежащего на плечах привычного груза. Всё, что ей нужно из дома № 42 по Лили-Корт — это бумаги, лежащие на кухонном столе. Холли берёт их, затем принюхивается. Запах сигаретного дыма, слабый, но ощутимый.
Хорошо.
Хватит воспоминаний; нужно расследовать дело, нужно найти пропавшую девушку.
— Новоиспечённая миллионерша садится в свою машину и едет в Апсала-Вилледж, — произносит Холли.
И смеётся.
Эмили рассматривает красное пальто, шапку и шарф Барбары и произносит:
— Какая же вы прелесть! Прямо как рождественский подарочек!
— Спасибо, что согласились встретиться со мной, профессор. Я отниму у вас всего несколько минут. Надеюсь, вы мне поможете.
— Что ж, посмотрим, что я могу сделать. Если речь не о писательской программе. Проходите на кухню, мисс Робинсон. Я как раз заварила чай. Не угодно ли чашечку? Это моя особая смесь.
Барбара предпочитает кофе, поглощает его галлонами во время работы над тем, что её брат Джером называет «сверхсекретным проектом», но она хочет произвести хорошее впечатление на эту пожилую (но довольно проницательную) женщину, поэтому соглашается.
Они проходят через хорошо обставленную гостиную в столь же хорошо обставленную кухню. Плита «Вольф»; Барбара хотела бы иметь такую дома, где она пробудет недолго, прежде чем отправится в колледж. Её приняли в Принстон. На одной из конфорок кипит чайник.
Пока Барбара разматывает шарф и расстёгивает пальто (сегодня и правда слишком тепло для таких вещей, но они добавляют ей привлекательности — девушка прекрасно выглядит), Эмили насыпает немного чая из керамической банки в пару заварочных шариков. Барбара, которая никогда не пила чай иначе, как в обычных пакетиках, зачарованно наблюдает.
Эмили заливает заварку кипятком и говорит:
— Теперь мы дадим ему настояться. Всего минуту или две. Чай крепкий. — Она прислоняется тощим задом к столу и скрещивает руки на почти плоской груди. — Итак, чем же я могу вам помочь?
— Ну… это касается Оливии Кингсбери. Как я знаю, она иногда наставляет начинающих поэтов… во всяком случае раньше…
— Она всё ещё может этим заниматься, — говорит Эмили. — Хотя я сомневаюсь. Она очень стара. Вы можете подумать, что и я стара — не смущайтесь, в моём возрасте нет нужды приукрашивать правду, — но по сравнению с Ливви я юная дева. Кажется, сейчас ей далеко за девяносто. Она так слаба, что её сдует и от лёгкого дуновения ветерка.
Эм извлекает заварочный шарик и ставит чашку перед Барбарой.
— Попробуйте. Но сперва, ради бога, снимите пальто. И присядьте.
Барбара кладёт папку на стол, снимает пальто и вешает на спинку стула. Затем она отхлёбывает чай. Вкус отвратительный, а красноватый оттенок наводит на мысли о крови.
— Как вам нравится? — спрашивает Эм, садясь на стул напротив Барбары и внимательно глядя на неё.
— Очень вкусно.
— Да. Так и есть. — Эмили не отхлёбывает, а пьёт большими глотками, хотя от чашки поднимается пар. У Барбары появляется мысль, что её горло, должно быть, задубело.
— Как я понимаю, вы служительница Каллиопы и Эрато.[50]
— Ну, не особо Эрато, — отвечает Барбара. — Обычно я не пишу любовные стихи.
Эмили издаёт радостный смешок.
— Девушка с классическим образованием! Как необычно и восхитительно!
