Холли полностью

Оливия читает стихотворения Барбары и просит Мари сделать копию каждого, а во время следующей встречи — не всегда, лишь иногда, — она предлагает что-либо изменить или подобрать другое слово. Оливия всегда произносит одну из двух фраз: либо «Ты отсутствовала, когда писала это», либо «Ты была слушателем, а не писателем». Однажды она говорит Барбаре, что восхищаться написанным можно лишь в одном случае: во время акта творения. «После этого, Барбара, ты должна быть безжалостной».

Когда они не беседуют о стихах и поэтах, Оливия с удовольствием слушает рассказы Барбары о её жизни. Барбара говорит, что выросла в ВСК — так её отец называет верхушку среднего класса, — и её иногда смущает, если к ней вежливо обращаются. А иногда она чувствует стыд и гнев, когда люди словно смотрят сквозь неё. И Барбара не гадает, повинен ли в этом цвет её кожи — она знает точно. Точно так же, как она знает, что сотрудники магазинов следят за ней — не украдёт ли она что-нибудь. Ей нравится рэп и хип-хоп, но выражение «мой нигга» вызывает у неё дискомфорт. Барбара понимает, что не должна из-за этого переживать, ей даже нравится YG[61], но она ничего не может с собой поделать. Она считает, что эти слова должны вызывать дискомфорт у белых, не у неё. Но что есть, то есть.

— Скажи об этом. Покажи это.

— Я не знаю как.

— Найди способ. Найди нужные образы. Нет идей, кроме как в вещах, но это должны быть истинные вещи. Когда твои глаза, сердце и разум сливаются в гармонии.

Барбара Робинсон молода, лишь недавно получила право голосовать, но ей довелось пережить ужасные вещи. Она перенесла короткий суицидальный период. То, что случилось на прошлое Рождество в лифте с Четом Ондовски, было ещё хуже — это подорвало её представление о реальности. Барбара пыталась рассказать Оливии об этом, несмотря на то, что произошедшее казалось слишком невероятным, но каждый раз, когда она приближается к теме — например к тому, как чуть не бросилась под грузовик в Лоутауне, — пожилая поэтесса поднимает руку, словно полицейский, останавливающий поток автомобилей, и качает головой. Можно говорить о Холли, но, когда Барбара пытается рассказать, как Холли спасла её от взрыва на рок-концерте в аудитории Минго, рука вновь поднимается. Стоп.

— Это не психиатрия, — говорит Оливия. — И не терапия. Это поэзия, дорогая. У тебя был талант ещё до того, как с тобой случилось нечто ужасное, он с тобой от рождения, как и у твоего брата. Но талант — это как выключенный мотор. Он включается при каждой нерешённой проблеме — при каждой невылеченной травме, если угодно — в твоей жизни. С каждым конфликтом. С каждой тайной. С каждой сокрытой частью твоей личности, которая может быть не просто неприятной, а отвратительной.

Оливия поднимает руку и сжимает кулак. Барбаре кажется, что Оливии больно, но та всё равно крепко сжимает пальцы, впиваясь ногтями в тонкую кожу ладони.

— Храни это, — говорит она. — Храни долго, как сможешь. Это твое сокровище. Ты можешь пустить его по ветру и тогда тебе останется лишь память о восторге, который ты однажды испытала. Но пока оно с тобой — храни. Запомни это.

Оливия ничего не говорит про новые стихи, принесённые Барбарой — хороши они или нет. Не сегодня.

Обычно рассказывает Барбара, но несколько раз Оливия меняет этот порядок и принимается вспоминать, с грустью и радостью, о литературном обществе 50-х и 60-х годов, которые она называет «ушедшим миром». Поэты, с которыми она встречалась, поэты, которых она знала, поэты, которых она любила, поэты (и по меньшей мере один писатель — лауреат Пулитцеровской премии), с которыми она спала. Она рассказывает про боль от потери внука и о том, что это единственная тема, которой она не может коснуться в творчестве. «Это словно камень, застрявший в горле», — говорит Оливия. Она рассказывает о своей длительной карьере преподавателя, в основном «на вершине холма», то есть в колледже Белла.

Однажды в марте, когда Оливия вспоминала о шестинедельном курсе Шэрон Олдс[62], и о том, как это было замечательно, Барбара задаёт вопрос про поэтический семинар.

— Разве раньше не было и того и другого, литературного и поэтического? Как в Айове.

— В точности как в Айове, — соглашается Оливия. Вокруг её рта образуются складки, словно она съела что-то горькое.

— Неужели не нашлось достаточно желающих?

— Желающих поучаствовать было много. Конечно, не так много, как в семинаре по художественной литературе, и поэтический семинар был убыточен. Но, поскольку литературный семинар приносил прибыль, баланс сохранялся. — Складки вокруг рта Оливии становятся глубже. — Это Эмили Харрис настояла на его закрытии. Она подчёркивала, что в этом случае мы сможем не только пригласить больше выдающихся писателей, но и значительно увеличить общий бюджет кафедры английского языка. Кое-кто протестовал, но точка зрения Эмили одержала победу, несмотря на то, что уже тогда она была эмеритом.

— Какая досада.