Холли полностью

Этой ночью Холли долго не может заснуть. Она лежит на спине, сложив руки на груди, и смотрит в темноту. Она думает о велосипеде Бонни, буквально умоляющем украсть его. Она думает о Пите Стейнмане, известном среди друзей как Вонючка. Скейтборд потерялся, но его нашли и вернули матери Пита. Вернули ли матери Бонни велосипед её дочери? Наверняка. Она вспоминает слова Киши: любовь никуда не ушла. И она думает об Эллен Краслоу. Это не даёт ей уснуть.

Холли встаёт, подходит к столу и открывает «Твиттер». Используя свою любимый никнейм — ЛоренБэколлПоклонник[57], — она отправляет сообщения всей дюжине Краслоу, спрашивая, знакома ли им Эллен Краслоу из округа Бибб, штат Джорджия. Холли прикрепляет вопрос к последнему твиту каждого Краслоу. Это лишает приватности, но что с того? У каждого из них не более дюжины подписчиков. Покончив с этим, Холли возвращается в постель. Какое-то время она по-прежнему мучается бессонницей, терзаемая мыслью, что сделала неверный шаг, но как же иначе? Не поступить так было бы неправильно. Верно?

Верно.

Наконец, Холли отключается. И видит во сне свою мать.

Барбара и Оливия Кингсбери начинают свои встречи. Чай им всегда приносит Мари Дюшан, которая, похоже, обладает неисчерпаемым запасом белых блузок и светло-коричневых слаксов. И всегда есть печенье. Иногда имбирное, иногда песочные «пальчики», иногда «Чипс Ахой!», чаще всего — «Орео». Оливия Кингсбери неравнодушна к «Орео». Каждое утро в девять часов в дверях гостиной возникает Мари и напоминает, что пора закругляться. Барбара закидывает на спину рюкзак и отправляется в школу. Она могла бы посещать занятия по «Зуму» из дома, но у неё есть разрешение на посещение библиотеки, где она меньше отвлекается.

В середине марта Барбара перед уходом целует Оливию в щёку.

Родители Барбары знают, что она занимается неким специальным проектом, но думают, что это происходит в стенах школы. Джером догадывается, что это не так, но не выведывает подробности. Несколько раз Барбара была близка к тому, чтобы рассказать о своих встречах с Оливией. В основном её сдерживает специальный проект Джерома — книга, которую он пишет об их прадедушке и которую, вероятно, собирается опубликовать. Барбара не хочет, чтобы старший брат считал, будто она подражает ему или пытается примазаться к его успеху. Кроме того, речь о поэзии. Барбаре это представляется слишком вычурным по сравнению с досконально изученной её братом историей чернокожих гангстеров в Чикаго времён Депрессии. И потом, это её личное дело. Секрет, как дневник, который она вела в десятилетнем возрасте, перечитала в семнадцать (не весь, а сколько смогла вынести), а затем сожгла, когда дома никого не было.

На каждую встречу — каждый семинар — Барбара приносит новое стихотворение. На этом настаивает Оливия. Если Барбара говорит, что некоторые стихи не очень хороши или не закончены, пожилая поэтесса отметает её возражения. Мол, это не имеет значения. Она считает, что важно поддерживать канал открытым, а поток слов текущим. «Если этого не делать, — говорит Оливия, — твой канал может засориться. А затем и пересохнуть».

Они читают вслух. Вернее, читает Барбара; Оливия выбирает стихи, но бережёт остатки своего голоса. Они читают Дикки, Ретке, Плат, Мура, Бишоп, Карра, Элиота, даже Огдена Нэша.[58] Однажды Оливия просит Барбару почитать «Конго» Вейчела Линдсея. Когда Барбара заканчивает чтение, Оливия спрашивает, не показалось ли ей стихотворение расистским.

— О, конечно, — отвечает Барбара со смехом. — Чертовски расистское. «Негры в винном погребе подняли шум».[59] Вы что, шутите?

— Значит, стихотворение тебе не нравится?

— Нет, я его обожаю. — Барбара снова взрывается смехом, отчасти от удивления.

— Почему же?

— Какой ритм! Всё равно, что топот ног! «Бумлэй, бумлэй, бумлэй, БОМ!»[60] Как песня, которую не можешь выбросить из головы, — прилипает, как пиявка.

— Выходит ли поэзия за рамки расы?

— Да!

— А за рамки расизма?

Барбара задумывается. В этой комнате, за чаем с печеньем, ей часто нужно подумать. Но это возбуждает её, можно сказать — возвышает. Она никогда не чувствовала себя настолько живой, как в обществе этой морщинистой старушки с волевыми глазами.

— Нет.

— Ага.

— Но, если бы я могла написать похожее стихотворение о Малике Даттоне, я бы обязательно это сделала. Только вместо «бумлэй-бом!» был бы выстрел. Это тот парень, который…

— Я знаю кем он был, — говорит Оливия, указывая на телевизор. — Почему бы тебе не попробовать написать о нём?

— Потому что я не готова, — отвечает Барбара.